Вернувшись из Европы, я еще год должен был ходить в школу университетского городка Сент-Луиса. Жизнь стала немного легче, чем раньше. Прежде всего помогла школьная газета — по просьбе преподавателя английского, попросившего меня рассказать о моих путешествиях по Европе, я написал серию статеек, ни одна из которых не упоминала ни чудеса в Кельне и Амстердаме, ни сам кризис; тем не менее, это позволило мне занять определенное положение среди сотоварищей — не только как самого робкого в школе, но и как единственного, кто путешествовал за границей.
Я по-прежнему не мог громко говорить в классе. И учителя перестали спрашивать меня, потому что если меня спрашивали, я мог издавать только едва слышные звуки — горло буквально деревенело от панического страха.
А что касается той самой фобии, фобии пугающей природы мозговой деятельности, то она больше никогда не возникала.
Позвольте привести вам еще одну откровенную правду. Я никогда не сомневался в существовании Бога, никогда не пренебрегал возможностью преклонить колени для молитвы, если ситуация (а они возникают часто) кажется, с моей точки зрения, достаточно критической, чтобы заслуживать внимания Господа, и, как хотелось бы, Его вмешательства.
Некоторые циники из вас будут теперь думать, что я соревнуюсь с Мэри Пикфорд, которая написала книгу под названием «Почему бы не испытать Бога?»[9]
Не возражаю. Я достаточно стар, чтобы любить Мэри Пикфорд, если это относится к делу.
3
Когда мне надо было отправляться в колледж в начале осени 1929 года, внезапно выяснилось, что денег на обучение нет; если бы ни бабушка, в нужный момент явившаяся с тысячей долларов, я бы не поехал. Этот был один из многих случаев в моей жизни, когда бабушка и дедушка Дейкины вносили спокойствие и порядок в мое обычно хаотическое состояние и брали на себя ответственность за завершение мною каких-нибудь дел, чаще всего — счастливой атмосферой, которую они способны были создавать, а иногда — волшебной способностью оказывать финансовую помощь из своих скромных источников.
Я уехал в Университет штата Миссури, в очаровательный городок Колумбия.
Когда студенческие братства набирали новых членов, я не участвовал, потому что не мог себе представить, что какое-нибудь братство захочет меня принять.
Это очень разочаровывало моего отца, который в годы обучения в университете штата Теннесси был членом Пи Каппа Альфа[10], и он вознамерился как-нибудь при случае навести в этом деле порядок.
Миссис Эдвина сопровождала меня в Колумбию; ее совершенно не трогало, что я не собираюсь вступать ни в какое братство. Первую ночь мы провели в отеле, а на следующий день она подобрала мне подходящий, с ее точки зрения, пансион. Пансион был разделен по половому признаку — в нем было два здания, их владелицей была весьма живая, средних лет, хозяйка, вдова, разъезжавшая на ярко-красном «Бьюике» с открытым верхом.
Мальчики и девочки встречались только за едой. Там было пианино, две или три девушки умели играть, и слушать их доставляло мне удовольствие.
Забыл упомянуть, что в первый вечер в Колумбии, у почтовой стойки отеля, я написал письмо Хейзл, которая поступила в университет штата Висконсин, и сделал ей предложение. Через неделю пришел доброжелательный, но отрицательный ответ, объясняющий, что мы еще слишком молоды, чтобы думать о подобных вещах…
Я жил в одной комнате с молодым лунатиком. Однажды ночью он встал с постели, пересек комнату, подошел к моей кровати и лег со мной. Я помню его долговязым деревенским мальчишкой, белобрысым, по-юношески слегка прыщеватым, но не отталкивающим.
Естественно, когда он заполз ко мне в постель, я закричал. Он что-то пробормотал и заковылял обратно к своей кровати в другом углу комнаты.
Еще одно признание комической природы.
Несколько ночей подряд я ждал, что эти проявления лунатизма повторятся, и надеялся, что они поведут его в том же направлении.
Но тогда это случилось всего один раз.
Однажды вечером, перед тем, как он должен был вернуться в нашу комнату, я вынул пару креплений из его койки таким образом, что она должна была упасть, как только он попытается лечь.
Наверное, я был психически не совсем здоров в те дни. Во всяком случае, койка на самом деле рухнула, когда он лег. Он, однако, быстро и тихо собрал ее, бросив на меня несколько загадочных взглядов.
Я прожил в пансионе примерно месяц, когда меня посетили не то трое, не то четверо очень хорошо одетых и представительных молодых мужчин из братства Альфа Тау Омега.
По всей видимости, их визит явился следствием вмешательства отца. У него в университете штата Теннесси была пара молодых сколько-то-там-юродных кузенов, по фамилии Мерривезер, влиятельных членов АТО. Они написали в отделение местного братства, Гамма Ро, что сын одного из руководителей Международной обувной компании «прячется» в пансионе, и что это недопустимо, поскольку он является прямым потомком Уильямсов и Зевьеров из Восточного Теннесси, публикующимся писателем и путешественником.
Один из членов братства изложил все это с чрезвычайно выразительной и почти естественной теплотой; он настаивал, что я должен немедленно переселиться к нему в дом братства и увидеть, наконец, насколько это лучше, чем «унылый» пансион.
Сейчас, конечно, я бы сразу раскусил этого «брата», которого я буду называть Мелмотом, и понял бы, кем он окажется.
Голубым, как его глаза…
Но тогда он поразил меня исключительным благородством и шармом.
Я переселился в дом братства. По пути в него мы проходили мимо нового, только еще строящегося, гигантского здания в псевдо-тюдоровском стиле, показавшегося мне весьма привлекательным. Еще не поселившись на временных квартирах (в отделении Гамма Ро), я уже решил вступить в их ряды, то есть принять клятву, если меня попросят, конечно.
Отделение АТО Университета штата Миссури сердечно приветствовало меня в первый момент, но потом — со все большим и большим замешательством.
Они же не могли себе представить столь эксцентричного молодого человека, нарушителя всевозможных порядков и правил.
Раз в неделю, в полночь, происходило действо под названием «суд кенгуру». На этом суде, проводимом с необыкновенной торжественностью, нарушения каждого правила зачитывались вслух для всех собравшихся и отмерялись ударами веслом. Удары были в одних случаях легкими, в других — весьма тяжелыми.
В моем случае они были почти убийственными.
Один из братьев стоял, держа наперевес весло, в конце длинной комнаты. От наказуемого требовалось наклониться, подставив брату с веслом зад и покрепче держать свои яйца, если он не хотел, чтобы наказание включало еще и кастрацию.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
