Читаем без скачивания АдрастеЯ. Или Новый поход эпигонов - Иван Плахов

– Нет, Игорь Петрович. Конечно, нет. Но мне как-то неловко ей отказывать, понимаете… Я здесь человек новый, да и она девушка…

– Она наверняка давно не девушка, – усмехнулся Варухов, – хотя я этого не проверял. Ладно, в общем, ты меня понял? Хорошо. Хочешь ей прислуживать? Дело твое. Но изволь в нерабочее время. А в рабочее и думай только о работе. С Фроловой я сам поговорю. Если получится, сегодня. Всё. Будут звонить – я у Иванова.

Варухов тяжело поднялся, с тоской посмотрел в окно и через силу побрел к двери. Стоя уже в дверях, он обернулся и, окинув взором унылый беспорядок в комнате, беспорядочно лежащие как попало папки с уголовными делами, посоветовал:

– Синичкин! Ты бы, пока нет никого, порядок, что ли, навел. А то у нас такой бардак – просто ужас. Разбери дела, расставь по полкам, какие уже не нужны – сдай в архив. А Фролова, когда придет, тебе поможет. Всё равно от нее пользы никакой. И чайник поставь. А то как-то уж совсем тоскливо начинать рабочий день без чая. Это уже нарушение исконных правил всех советских служащих – ни дня без чашки чая. Всё понял, Синичкин?

– Всё, Игорь Петрович, всё. Сейчас же займусь, – растерянно-кисло улыбнулся ему в ответ Синичкин.

– Тогда оставляю тебя тут с чистой совестью. Уверен, что всё у нас теперь будет в полном порядке. Пока. – И с этими словами Варухов закрыл за собой дверь.

9

Кабинет Иванова, начальника отдела, находился на втором этаже основного здания, в самом конце коридора, обшитого дешевыми панелями из ДСП на две трети высоты стен. Пол был устлан красной ковровой дорожкой. В доперестроечный период она была пределом роскоши, а теперь просто лежала напротив лестницы, как рудиментарный атрибут былого могущества прокуратуры.

Неустроенность и корявость жизни, которая текла вне стен этого учреждения, накладывала отпечаток безысходности и на общую атмосферу этого здания. То ли лампочки в коридоре светили слишком тускло, то ли краски ковровой дорожки давно поблекли, а ламинат стеновых панелей давно потускнел и потрескался – неясно, но неуловимая затхлость и пыль чувствовалась на этаже.

Варухов, поднявшись по лестнице и уже проходя к начальничьему кабинету, где-то в глубине души помолился (ах, неведомо кому – лишь бы пронесло!) и открыл дверь. Общаться с начальством Игорь Петрович никогда не любил. Обычно это дело заканчивалось оргвыводами о его профессиональной непригодности – или же пустыми разговорами о смысле жизни.

В приемной никого не было. Войдя и оглядевшись по сторонам, Варухов заметил, что секретарша Иванова совсем недавно вышла из кабинета: электрочайник, который она включила, только-только начал закипать, а на экране монитора на секретарском столе светилась надпись: «Введите пароль».

– Интересно, куда это она подевалась? – вслух подумал Варухов.

– Вряд ли вам это действительно интересно, – услышал он в ответ женский голос и обернулся. В дверях стояла секретарша Иванова и сердито глядела на гостя.

– Почему вы без спросу вошли, кто вам разрешил? Как вы вообще попали сюда? Дверь была закрыта! – решительно продолжала она наседать на него.

«Ну и ду-ура… И почему у начальников секретарши все как на подбор – безмозглые, зато гонор так и прет», подумал Варухову, но ответил только:

– Так было открыто, а не заперто. Я же не знал, что тут никого нет.

– Не заперто?.. – спешно переспросила секретарша – и уже явно другим тоном, почувствовав вину за оставленный открытым кабинет и даже немного заискивая, участливо спросила:

– Вы, Игорь Петрович к Сан Санычу на прием? А он меня вчера не предупреждал…

– А что, он разве еще не на месте? – теперь уже сам опешив от неожиданности, протянул Варухов. Правда, тут же поняв, что невольным удивлением он выдает бесцельность своего самовольного прихода, он тут же уверенно добавил:

– Ну вообще-то я с ним предварительно не договаривался. Но вот решил сам зайти к нему с утра пораньше да кое о чем побеседовать.

– А вы как, по личному вопросу или по служебным делам? Что сказать, когда он придет? – усаживаясь на стул и уже почти не замечая Варухова, продолжала расспрашивать его секретарша.

«Странно, – подумал вдруг тот. – Какая крутая перемена. Только что, буквально секунду назад – чуть ли не заискивала, когда я случайно застиг ее врасплох. А теперь напялила обратно привычную маску. Этакую снисходительную, равнодушную и немного презрительную. Можно подумать, что ее ничтожная должность, дает ей особое право презирать всех, кто ее начальнику не ровня. Порой кажется, что секретарши – это такой вид домашних животных, которые интуитивно чувствуют любое внутреннее движение хозяев. Интересно, а в насколько близких отношениях с ней Иванов? Она вроде как у нас не больше года работает. Интересно, кто кого кадрит: Иванов ее или она Иванова? Скорее второе: на Иванова это не похоже. Хотя как знать. Сколько раз уже ошибался. Думал о человеке черт знает что, а на самом деле всё оказывалось намного проще и ужасней, чем представлял. Наверное, будь я ее начальником, то она бы сейчас говорила совсе-е-ем по-другому. Ласково и липко. И только бы и делала, что пыталась предугадать любое мое желание. Как дрессированная собачка в цирке, которая жадно глядит в руки дрессировщика в надежде увидеть заветный кусочек лакомства и боясь не пропустить этот вожделенный момент. Так и эта Люда… или как там ее? Не суть важно – ждет наверняка тот заветный миг удачи, когда поймает своего начальника в расставленные сети, приручит и им полакомиться всласть. По частям сожрет, не сразу, а то удовольствия будет слишком мало. Изведет вечно липко-влажной игрой в любовь, помотает нервы – пока он не станет такой, как она. Это, наверно, своего рода женский каннибализм. Высасывать мужское начало у всякого, кто угодит в сети такой вот охотницы за сильным полом. Причем старые секретарши очевидно отличаются от молодых лишь степенью разочарования, но не мотивами поведения. Старые похожи на старых цирковых собак. В глазах – ничем не вытравимое разочарование. Приручить руки дрессировщика так и не удалось, его трюки они уже знают наперед, но за прожитые годы привыкли делать всё автоматически, инстинктивно, и поэтому доживают век именно так, а не иначе».

– …Эй, Игорь Петрович! Вы меня слышите? – очнулся Варухов от голоса секретарши. – Так что же мне сказать Сан Санычу, а?

– Ой, извините, бога ради. Я тут что-то задумался о своем, – пробормотал Варухов, постепенно возвращаясь к окружающей действительности.

– Так и напугать можно. Вы на меня только что так смотрели, как будто меня здесь нет или я стеклянная. Вообще не замечая. Вы себя хорошо чувствуете? Знаете, у вас такой нездоровый вид. Мне кажется, вам надо обязательно отдохнуть. Здоровьем заняться. Ведь вы не мальчик. Я вот и Сан Санычу то же самое говорю: подумайте, Сан Саныч, о своем здоровье. Ну что такое работа? Она никуда не денется, всю не переделаешь, ведь правда же? А здоровье одно, и о нем надо беспокоиться, – продолжала монолог секретарша, одновременно раскладывая какие-то баночки и бумажки на рабочем столе. – Ну так что ему сказать, Игорь Петрович? Зачем вы заходили?

– Вы знаете, у меня дочь заболела. В больнице уже вторую неделю. Хотел попросить, чтоб отпустил меня сегодня пораньше. Навестить и с врачом поговорить. Если вам нетрудно, Люда, похлопочите за меня, а? А я со своей стороны шоколадку гарантирую.

– Игорь Петрович, ну как вам не стыдно! Конечно, я ему передам. А вы непременно должны позаботиться о дочери. С врачом поговорите. Знаете ведь, какая у нас медицина. Без личного участия родных – никуда.

– И не говорите Люда, я это очень хорошо знаю. Наша медицина семейственна, как и юриспруденция. Не подмажешь – не поедешь.

– Кому это тут надо подмазать? И кому за это вмазать, а? Что за разговоры в стенах родной прокуратуры? – раздался за спиной Варухова грозно-бодрый голос начальника.

«Блин. Опять влип. Ну кто меня за язык тянул?» – единственное, что пришло Варухову в голову, когда он оборачивался на голос Иванова, входившего в кабинет.

– Да нет, Сан Саныч… Я другое имел в виду.

– Что ты имел, Петрович, я понял. Этим самым я сам тебя не раз имел, ха-ха. Как в анекдоте про Волка и Красную шапочку. Помнишь? – бодро продолжал отчитывать его начальник.

Надо сказать, что Иванов был полной противоположностью Варухову – как внутренне, так и внешне. Это был уверенный в себе человек крупной комплекции, с тяжелой головой, похожей на бульдожью, с крупными чертами лица и полным отсутствием духовных запросов.

Еще со студенческой скамьи Сан Саныч Иванов определил для себя однозначно, что в этой жизни хорошо, а что плохо. И после с завидным упорством следовал раз и навсегда выбранным ориентирам. Сан Саныч любил спорт, баню, охоту и власть. А ненавидел тех, кто мешал в его увлечениях и кто ему просто не нравился. Такое однозначное деление мира на черное и белое позволяло ему очень даже безбедно существовать, оставляя его психику в абсолютном покое, а совесть вечно немой.