— Бери-ка побыстрей удочки, пошли, посидим час-другой на реке, давно я этим делом не занимался...
Как только они вышли в сад, Василий рассказал Женьке о ночной перестрелке на огородах.
— Не может быть, — не поверил Женька. — Это стреляли где-нибудь еще. Если б за садом, то и нас с тобой на ноги подняли. А я ведь, по правде сказать, долго не спал, все прислушивался, — признался он. — Обидно мне, что Стрижов нас обошел, поручил другим в беседке копаться.
— Стрижов сделал так, как нужно, — заметил Василий. — Председателю ревкома видней, кому какое дело поручить. Он за всё и за всех нас отвечает.
— Ну, это еще не известно, как другие справятся с этим делом, — возразил Женька.
— А вот это мы сейчас проверим...
В беседке, куда зашли по пути братья, они не нашли никаких следов ночного обыска. Половицы все были на месте, и так же, как вчера, весь пол покрыт сухими листьями и песком.
«Неужели не нашли ночью беседку? Или отложили обыск по каким-то причинам?» — подумал Василий. Он уже хотел попросить брата слазить под пол через подкоп, но вдруг заметил у порога что-то блестящее. Он нагнулся и поднял лезвие перочинного ножа, сломанного им вчера при попытке поднять тяжелую дубовую половицу.
— Все в порядке... Значит, товарищи тут побывали и справились, видимо, неплохо. А ты сомневался... Пошли!
Но Женьку это не убедило.
— Я слазаю проверю...
Они обошли вокруг беседки, и Женька, к своему удивлению, никак не мог обнаружить того места, где он вчера лазал. Подкопа, сделанного им под беседку, не оказалось. Он был засыпан землей и сверху затрушен сухими листьями.
— Вот черти, ловко замаскировали. Я бы не догадался, — признался Женька...
На хваленой Женькиной приваде было действительно тихо. От ветра ее укрывали двухэтажное деревянное здание водяной мельницы и столетние ветлы на обочинах высокой плотины. От темного омута веяло ледяным холодом.
Ребята размотали удочки, насадили на крючки мягкие катышки пшеничного хлеба, смешанного с тонкими волокнами ваты и сдобренного для аромата конопляным маслом, поплевали на приманки и забросили их в воду.
Пробковые поплавки, проткнутые острыми перышками, неподвижно легли на серую водяную гладь.
— Эх, сейчас мы подцепим сазанчика, — не удержался от восторженного восклицания Женька, удобно усаживаясь на соломенной подстилке.
Василий сел рядом, воткнул в берег комель орехового удилища, достал из кармана кисет, свернул из газетной бумаги козью ножку, закурил.
Рыба упорно не клевала.
Первым нарушил молчание Женька.
— А хорошо в это время у нас под Воронежем, на Собачьей щели, рыба клевала. Помнишь, какими снизками мы таскали плотву и подлещиков?
— Было, таскали... А тут у тебя либо кто до нас всю рыбу выловил, либо вовсе в этом месте она не ночевала. — Василий обвел взглядом пустынный берег. — И рыбаков, кроме нас, нигде не видать.
— Ну, это ты оставь, — упорствовал Женька, — местечко это золотое. Глубина сам видишь какая! Десятиаршинная леска до дна не достает. Летом с крыши мельницы ныряем — красота! Летишь, дух захватывает. А что рыбаков не видно, так сегодня воскресенье. Слышал колокольный звон? Народ в церковь ушел. Грехи замаливают, к пасхе готовятся.
— А комсомольцы где, тоже там?
— И комсомольцы некоторые... Кто родителей боится. А кто так, ради любопытства, побаловаться, потолкаться. Старшие, конечно, делами заняты, а нам что делать... Нами, мальчишками, комитет комсомола не очень интересуется. Но охаивать всех ребят нельзя. Есть у нас крепкие, хорошие комсомольцы: Шорников, Гораин, Иванов, Пронин... Или вот Димка Стрижов, не смотри что мальчишка, всего на год старше меня, а уже с отцом против немецких оккупантов и белых партизанил, воевал, в лесу скрывался. А Миша Шорников, когда тут белые были, из-под носа часовых тачанку с пулеметом увел.
— Как же это ему удалось?
— А так: брат его — друг Виктора Григорьевича Стрижова, тоже большевик, с партизанами в лесу скрывался, налеты ночами на слободу делали, в панику белых вгоняли. Неизвестно откуда появятся — трах, тах, тах! Постреляют и скроются, как не бывало. Ну, белые начали держать у штаба тачанки с пулеметами, кони в упряжке чалые, зверюги с конного завода. Держали тачанки на случай погони за партизанами.
В это время Миша Шорников на мельнице работал подсыпщиком. Как-то белые для армии пригнали смолоть целый обоз пшеницы. Тут же на мельнице самогонку начали гнать. Ну и перепились ночью. А Миша Шорников с дружком своим Алешей Гораиным — он тоже на мельнице работал помощником механика — пар в котлах подняли до предела, и ходу; котлы разнесло по швам. Дружки — к штабу, бросили в окно две гранаты, вскочили на тачанку и в лес к партизанам ускакали.
— А где брат его сейчас?
— Брата Шорникова белые повесили. Кулаки выдали. Приехал он на Бутов хутор за продуктами для отряда, а там белые засаду устроили. Скрутили ему руки. Три дня мучили, потом среди площади на телеграфный столб на вожжах подтянули... И еще много хороших ребят комсомольцев тоже погибло. Кто ушел в Красную Армию, на фронте сейчас...
В разговоре братья забыли про удочки.
— Смотри-ка, куда твою уперло! — вдруг, взглянув на воду, завопил во весь голос Женька.
Василий вскочил на ноги.
Длинное ореховое удилище, ныряя тонким концом в воду, быстро тянулось к противоположному берегу и было уже чуть ли не за три сажени от ребят.
Пока Женька метался по берегу, не зная, что предпринять, Василий сбросил с себя пиджак, снял брюки и, оставшись в одних кальсонах, бросился с крутого берега в омут.
— Ой, что ты делаешь? Простудишься! — испуганно закричал Женька.
Но Василий, отгребая руками ледяную воду, громко фыркая, стремительно плыл за ускользавшей от него удочкой. Вот он настиг ее, схватил правой рукой за комель, приподнял над водой и, ловко перевернувшись на спину, поплыл обратно к берегу.
Когда он вышел из воды, его трясло как в лихорадке, зубы стучали, выбивая дробь. Но Василий не выпустил из рук удилища, пока не подвел к берегу огромного золотистого сазана.
Женька, желая помочь брату, схватил сачок, стал подводить его под рыбину, но сделал это с хвоста. Сазан, почувствовав прикосновение к себе постороннего предмета, вдруг в испуге рванулся в сторону, шлепнул по воде широким хвостищем и исчез в глубине мутной полой воды. Крючок из медной проволоки был разогнут и мотался на конце волосяной лески.
Женька от досады и злости на свой промах схватил голову обеими руками и ругал себя неотесанным дураком.
А Василий, молча пританцовывая то на одной, то на другой ноге, отфыркиваясь, выжал мокрые кальсоны, оделся, закурил и, пуская изо рта голубую струйку дыма, спокойно сказал:
