И прыгнул к ним под душ.
В ушах моих слышалась Фарандола, пересыпаемая изящными русскими романсами. И все время, пока они меня ласково мыли и купали, я не мог отдать предпочтение ни одной из этих мелодий.
Вытирали мы друг друга втроем, поэтому времени затратили в три раза больше. А потом я взял своих девочек обеих сразу на руки и медленно, словно бы мне это ничего не стоило, пошел по коридору в спальню. Орнелла прижалась к моему плечу, как зверек, а Ксения, наоборот, отклонилась от плеча и дотянулась еще до выключателя, дабы нам всем можно было бы, наконец, заняться делом, а не думать об оставленной включенной лампочке в ванной.
До спальни мы добрались без происшествий. Я имею в виду, что никто не ударился локтем, ногой или головой о дверь или стену, ибо все-таки я впервые носил по своей квартире семь пудов сладостного тела.
Когда я, с трудом сохраняя равновесие, но не показывая этого им, положил принесенное в постель, то почти немедленно ощутил у живота упругую ножку Ксении, а у своего рта маленькую, пахнущую еще неведомо, но уже приятно, иноземную ножку моей новой возлюбленной.
Секунду примерно я раздумывал над извечными вопросами"Что делать?" и "Кто виноват?". Но потом обхватившая мою шею ногами Ксения сама решила обе эти сложные для русского мужчины задачи.
И перед тем как вскрикнуть, обезуметь от невероятного прилива энергии, я уже тоже решил. Почему бы и нет, если они так хорошо дополняют друг друга? Единственная, Ксения мне никогда не была так желанна, как сегодня.
Они в самом деле были одним целым.
И, уже засыпая через несколько часов, я чувствовал, что в моей жизни что-то изменилось.
Самое забавное во всем моем бытии было то, что неделю спустя я отправился в командировку в Италию и в Аэропорту Мальпенса вдруг встретил возле тележки с багажом Орнеллу.
Я заговорил с ней по-английски и понял вскоре, что с одной этой женщиной мне просто нечего делать.
Это была совершенная половина моей Ксении, та самая, без которой любимая нами абсолютность в даме превращается в бессовестную незавершенность.
У Орнеллы было очень много вещей, потому что она намеревалась лететь в Москву надолго.
ГЛАВА 4. ПРОБЛЕМЫ
Когда через год жизни, наполненной счастьем, зарабатыванием денег для подарков и приятных неожиданностей любимым женщинам, наслаждением тем, что я, безусловно, нужен им, а они нужны мне, выучиванием итальянского и русского, я понял, что, вопреки всем законам общепринятой закостенелой морали и всем правовым нормам известных мне стран, я - настоящий муж.
Дальнейшее развитие нашего бытия подсказала Ксения.
- Моя диссертация, - сказала она, - которую ты никак не удосужишься прочитать (а ведь мне скоро защищаться), как раз о несбалансированности семейного права некоторых европейских стран, в частности итальянского и нашего. Поэтому было бы совсем неплохо, если бы ты оформил наши с Орнеллой отношения официально.
Она сказала "наши", но имела, конечно, в виду то, что брак с итальянкой предстоит зарегистрировать мне.
Я не родился юристом, хотя и защитил докторскую. Гнусность и бессовестность нашей жизни заставили меня научиться ориентироваться лишь в некоторых правовых нормах.
Ксения юристом родилась. Бегала юристом в ползунках, юристом пошла в школу и сосала из груди отца юридическое молоко. Поэтому, несмотря на то, что она меня много моложе, я слушал ее как юриста непоколебимо внимательно, впрочем, так же, как слушал певучие, робкие стихи ее сверстницы Орнеллы.
Что поделаешь, и поэтом я не родился. Это не помешало мне, однако, стать членом Союза писателей, а со временем давать полезные, но дилетанские советы Ксении по ее диссертации кандидата юридических наук и Орнелле, которая намеревалась стать магистром филологии.
- Регистрироваться будете в Италии, - кокетливо сказала Ксения.
Я пристально посмотрел ей в глаза и не прочитал там ничего, кроме любви и преданности. В них не было даже крошечного намека, даже нелепой шутки, даже оттенка той пакостной мыслишки, что подобным альтруизмом она рискует навлечь на себя потерю не только подруги, но и мужа.
Она, как хороший адвокат, просто все точно рассчитала и выиграла процесс.
Через месяц, понадобившийся для того, чтобы собрать ворох бумаг, для загсов столицы, она пришла проводить нас с Орнеллой в аэропорт, и я понимал, что она ничуть не ревнует. Орнелла не была для нее соперницей. Она была частью ее, ее половиной, ее талисманом, и с ней она отпускала меня в получужую страну спокойно.
- Смотри, чтобы он там себе девок не нашел, - предупредила Ксения Орнеллу, а мне дала несколько бумажек, которые должны были легализовать мой зарубежный брак там, в далекой загранице, наполненной светом, нарядными магазинами, прекрасно понимая, что там, среди тихих и приглаженных улиц, слишком чистых, чтобы казаться реальными, мне будет не хватать только одного, как вы можете догадаться, - ее.
Орнелла была хозяйкой в своей стране, но она нисколько не старалась показать это. Она в тот же день сняла крошечный номерок в дешевой гостинице, где мы великолепно провели время. В номере была большая кровать, и мы уютно и вкусно проспали с ней сорок один день (именно столько понадобилось для совершения таинства брака в Италии), но ни разу, можете мне поверить, ни одного раза мы не совершали ничего такого, что положено делать оставшимся наедине супругам, а то и просто разнополым существам.
С нами не было Ксении. А одна Орнелла не была мне женой. Женой они были мне обе.
Когда мы вернулись в Москву и рассказали о наших чувствах Ксении, она обозвала нас дураками, но в глубине души осталась довольна.
В Вероне, где происходило таинство нашего полуобряда, жила, как известно, шекспировская Джульетта. Кто бы, интересно, знал об этом крошечном городке, не опиши его странный англичанин в своей трагедии.
Здесь, по нелепому обычаю, все новобрачные, выходя из матримониальной комнаты муниципалитета, должны были подойти к этой самой Джульете, изваянной из меди, и положить цветок к ее ногам.
Мужчинам очень нравилось прикасаться также к ее груди, между прочим, почти не задрапированной.
Орнелла положила к ногам Джульетты два цветка, а мне ничего не оставалось, как тоже, последовав примеру толпы, провести по ее медной груди рукой. Правда, я провел не по той, которая была отполирована миллионами мужских рук и оттого казалась из золота, блещущего в лучах заходящего солнца, а по другой, черной, потемневшей от времени, которой не касалась рука мужчины.
Другой ритуал был сугубо дамским.
На площади какой-то предприимчивый делец устроил аттракцион, основанный на принципах электроники, то есть то, что это все невсамделишное, можно было только предполагать, потому что слишком велико желание всякого человека поверить в обыкновенное чудо.
А аттракцион состоял в следующем. На площади перед цирком, в котором в менее совершенные, чем нынешние, времена происходили бои гладиаторов, висели в воздухе над прохожими огромные рога, причем висели они на двух невидимых ниточках, а производили впечатление очень массивных, сделанных, по крайней мере из чугуна.
Под рогами на земле была выложена пластиком на асфальте белая дорожка. Всякая дама, только что вышедшая замуж, должна была пройти по этой дорожке медленно и с достоинством.
А электронные рога, которые на самом деле при при ближайшем рассмотрении оказывались надувным шариком, время от времени опускались на голову какой-нибудь не очень удачливой даме, чем подвергали ее в трагедийные и безысходные слезы, потому что аттракцион являл собой ответ на вопрос: "Будет ли вам изменять муж?"
Десятки счастливиц пробегали под рогами, и вдруг какой-нибудь одной переставала улыбаться фортуна. Рога опускались, трогая ее прическу, и тотчас же поднимались опять в небо.
Даже сам хозяин аттракциона не знал, когда именно они должны опуститься снова, потому что все это он лично считал шуткой и даже неистово успокаивал плачущих женщин, тех в особенности, у которых мужья были ревнивые калабрийцы.
Не раз, не два и не десять за этот день он уже открывал свою машину и показывал нашпигованные электроникой ее внутренности; женщины, которым не повезло, плакали и думали, что эти рога в самом деле могут повлиять на их судьбу.
Толпы любопытных людей в дни свадеб любили смотреть на забавы новобрачных. Они шумели, пели и танцевали вокруг них, удваивая и утраивая веселье.
Но, клянусь, стало тихо, когда на белую дорожку вступил я.
Я не мог поступить по-другому, потому что был мужем и, как никто среди этого празднества, отвечал за свою жену, которая волею законов мирозданья раздвоилась и находилась одновременно не только в разных измерениях, но даже в разных странах.
Рога не упали на меня.
Может, фотоэлемент - владыка случая - был рассчитан на белое платье, а на на мне темный костюм? Но я слишком верю в судьбу, чтобы даже в шутку рисковать теми, кого я люблю, кто любит меня и кого я считаю женой.
