– И у меня маковой росинки еще во рту не было. Попьем чайку, как же не попить, – сразу захлопотала Вера Ивановна, утвердившись в своих соображениях: приди милиционер с казенным делом – он, как человек щепетильный, ни к чему не прикоснулся бы. – Чай только турецкий. Другой весь выпили.
– Имею уже опыт, – откликнулся Тригорьев. – Ты его сыпь горстью, ничего, заварится.
Они прошли на кухню – тесноватую, но вдвоем, да и втроем даже можно было уместиться за раскладным столиком под клеенкой; тут же заголубел газ, приглушенно, как бы только для своих, доверительно зашумел чайник. Вера же Ивановна тем временем поставила на стол две разные чашки с блюдцами, хлеб, масло и банку болгарского сливового джема. Сахар тоже поставила, но знала, что к нему участковый не прикоснется, как к продукту нормируемому, на который сейчас оказалось уже три человека на два талона; в этом месяце давали, правда, на талон по три кило, так что запас образовался, варенья не варили – к ягодам на рынке в этом году и не подступиться было, дешевле оказалось брать в овощном повидло или джем. Положила хозяйка также ложечки и нож, чтобы хлеб резать, и другой – чем мазать. Нет, не то чтобы в доме ничего больше и не было, запасли кое-что, но для того только, чтобы по-людски отметить Андрюшкино возвращение, а не для угощения пусть даже и милиционера; знай Вера Ивановна за собой хоть какую-то вину, тогда, конечно, и достала бы что-нибудь из загашника, банку сайры хотя бы. Но вины она никакой не чувствовала, жила по закону, и даже у Андрея все теперь осталось в далеком прошлом.
Чайник поспел, и она заварила чай, сказав радушно: «Угощайся, Павел Никодимыч, чем богаты, тем и рады» – и уселась сама. Отпили по глоточку, намазали и съели по куску батона с джемом (Тригорьев, намазывая, сказал: «Вот, глядишь, скоро и болгары давать перестанут, а венгры уж точно, что на хлеб мазать будем?», на что хозяйка ответила со вздохом: «Уж и не знаю, в Америке, что ли, джем покупать станем»), еще запили, и только тогда Тригорьев заговорил по делу, хотя внутренне так и сотрясался, словно перегретый котел.
– Вернулся, значит, Андрей Спартакович, – задумчиво произнес он, по милицейской своей привычке глядя Револьвере Ивановне прямо в глаза. – Вот радость-то в дом.
– Уж такая радость, такая радость, – подтвердила хозяйка, и даже вытерла глаза уголком посудного полотенца.
– И понятно, – согласился Тригорьев. – Долгонько его не было. Вербовался куда, что ли?
– Ты только не подумай, Никодимыч, – сказала старуха. – За ним все эти годы ничего плохого не было. А что когда-то случалось – так это все дружки его сбивали, а он – душа простая, доверчивая… Тогда у нас еще старый участковый был, Сидоряка…
– Майор Сидоряка, так точно, – подтвердил Тригорьев. – Сейчас на пенсии уже Николай Гаврилович, на заслуженном отдыхе. А насчет плохого – так или не так, да ведь срок давности вышел. Куда же вербовался он – далеко ли?
– Да как сказать… – несколько замялась Вера Ивановна.
Замялась она потому, что врать не любила, да и не очень-то умела; и все же правду сказать ей что-то мешало. Вроде бы и не было в Андреевом возвращении никакого нарушения закона, ничего ни стыдного, ни подлого, но вдруг старуха поняла, что правда ее – такая, что скорее самому окаянному вранью поверят, чем тому, что на самом деле произошло. – Далеко, Павел Никодимыч, – лишь подтвердила она. – Дальше некуда.
– На Дальнем Востоке был? Или, может, в Заполярье? Вид у него, прямо сказать, не больно здоровый.
– Хворает, оттого и вернулся. Уж я просила, просила. А то и еще бы там остался. – На всякий случай она перекрестила себе живот – чтобы пониже стола, незаметно. Хотя это сейчас в вину уже не вменялось, но все же непривычно было.
– Денег, наверное, привез. Будет вам теперь облегчение.
– Деньги-то у него были, – не очень уверенно согласилась Амелехина, – но не так, чтобы много. Болеть – дело дорогое. Конечно, вроде бы и бесплатно, только… Да и жизнь там дорога. И у нас тут не дешево, а уж там…
– Оттого и супругу к себе не выписывал?
– Оттого, а как же, от того самого. Да и потом, – вдруг осенило ее, – сейчас вернулся он, и его к жене сразу пропишут, а уедь она туда к нему – кто бы их сейчас заново в Москве прописал?
– Не прописали бы, – сурово подтвердил участковый. – А без прописки, сами понимаете, проживать не только в столице, а и где угодно запрещено. Такой существует порядок. Разве что в лимит попали бы, но сейчас вон новый Моссовет грозится и вовсе лимиту упразднить. Хотя, конечно, грозить проще всего, а вот сделать… – Он пошевелил пальцами, и Амелехина согласно кивнула.
– Ну что же, – сказал после небольшой паузы Тригорьев, как бы собираясь закончить разговор, хотя на самом деле до конца еще очень далеко было. – Приехал, значит. На каком вокзале встречала-то?
– А… на Казанском, – нашлась старуха, внутренне страдая.
– Так, так. Багаж, наверное, большой был?
– Н-ну… Багаж, знаешь, он малой скоростью отправил.
– Понятно. Значит, с вокзала без помех – домой?
– Куда же еще; домой, конечно.
– И верно, куда же еще? В кооператив, может, по дороге?
– Да разве что по дороге, – сказала старуха и смолкла.
– Ну ясно, по дороге. Наверное, срочность большая была. Что вы там заказывали-то?
– Да так… Вроде и ничего такого, Павел Никодимыч…
– Так заказывали – или нет?
– Нет, – сказала Револьвера Ивановна, изнемогая.
– Зачем же такая срочность была?
– Да надо было Андрею кого-то там повидать… Привет, словом, передать… издалека.
– Так и запишем, – сказал Тригорьев казенным голосом. – Ну, раз так, пойду я. Я ведь зачем зашел: только предупредить, чтобы с пропиской не мешкали. Прямо сразу пусть сходит, сегодня же. Вот встанет, позавтракает – и сразу туда.
– А как же, Пал Никодимыч, – глядя в сторону, подтвердила стapyxa. – Непременно, как же иначе.
– Дай-ка мне паспорт его на минутку, взглянуть только, – как бы невзначай попросил участковый, уже совсем было собравшись распрощаться. – Человек он для меня все же новый, и должен я знать, что с ним все в порядке.
Хозяйка дома стала болтать ложечкой в пустой чашке так усердно, словно звонила к ранней обедне.
– А я и не знаю, – сказала она нерешительно, – где у него тот самый паспорт лежит.
– Ну, где лежит! – не согласился Тригорьев. – Не под пол же его спрятал. В пиджаке лежит, в кармане – где же еще? Ну в крайнем случае в тумбочку сунул или в шкаф, под белье. Сходи, возьми тихонечко и принеси, чтобы мне лишний раз не ходить к вам, а то мало ли что…
Это «мало ли что», кажется, напугало старуху больше всего остального, и она, как бы совершив над собой некоторое насилие, проговорила:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
