Читаем без скачивания Россия - Век XX (Книга 1, Часть 1) - Вадим Кожинов

Впоследствии, в 1908 году, Бердяев, споря с В. В. Розановым, объяснял свою причастность к РСДРП именно молодостью, незрелостью - над чем тут же поиздевался его бывший товарищ по партии Троцкий, написавший в фельетоне "Аристотель и Часослов", что Бердяев "ищет для "левости" объяснения в... физиологии возраста. Молодо-зелено, говорит он на эту тему..." И Троцкий "заклеймил" Бердяева таким "афоризмом": "Русский человек до тридцати лет радикал, а затем каналья"9.

Кстати, С. Н. Булгаков также называл свой социал-демократизм "болезнью юности". Здесь невозможно обсуждать соотношение "радикализма" и возраста, но скажу все же, что дело, очевидно, в проблеме созревания духа, а отнюдь не в "физиологии". В. В. Розанов был, по его собственному признанию, вполне "левым" до 22-23 лет; однако многие достаточно известные и, без сомнения, неглупые люди ухитрялись сохранять крайнюю "левизну" до седых волос; напомню уже сказанное о качественном различии ума и мудрости.

В отличие от ума, мудрость способна преодолевать тяжкое давление среды, мнений большинства, в конце концов, самой эпохи. Никуда не денешься от того факта, что в начале XX века только не очень уж значительное меньшинство деятелей культуры смогло устоять перед своего рода гипнозом революционности или хотя бы недальновидного прогрессизма и либерализма; даже иные наиболее глубокие люди, как Александр Блок, жили словно на грани этого гипноза и действительного прозрения. Тем не менее близко знавшая поэта "либералка" 3. Н. Гиппиус с полным основанием написала, что "если на Блока наклеивать ярлык... то все же ни с каким другим, кроме "черносотенного", к нему и подойти было нельзя... Длинная статья Блока, напечатанная в виде предисловия к изданию сочинений Ап. Григорьева, до такой степени огорчила и пронзила меня, что показалось невозможным молчать... Блок... с величайшей резкостью обрушивался как на старую интеллигенцию с ее "заветами", погубившую будто бы Ап. Григорьева... так и на нетерпимость новой по отношению Розанова. Кстати, восхвалялись "Новое время" и Суворин-старик"10.

Запомним это "если наклеивать ярлык, то ни с каким другим, кроме "черносотенного", к нему и подойти нельзя". То же самое вполне можно сказать о целом ряде самых выдающихся деятелей культуры того времени. И вернемся теперь к названным выше виднейшим мыслителям начала XX века. Преодолев свой юношеский социал-демократизм, они к 1905 году сблизились с центристской кадетской партией, а Струве стал даже членом ее ЦК (впоследствии он заявил о выходе из этого ЦК). Однако их развитие "вправо" продолжалось, и в начале 1909 года они выступили в знаменитом сборнике "Вехи", который произвел на кадетов ошеломляющее впечатление; только в конце следующего, 1910 года они, опомнившись, издали воинствующий антивеховский сборник "Интеллигенция в России" ("левые" атаковали "Вехи" сразу же).

Полностью порвать с такими недавними сотоварищами, как Бердяев, Булгаков, Струве, кадеты, конечно, не хотели. Поэтому их критика "Вех", при всей ее резкости, была по-своему осторожной; например, они только намекали на перекличку "веховцев" с "черносотенством". П. Н. Милюков, правда, решился прямо сопоставить содержание "веховских" статей и, с другой стороны, речей "черносотенцев" Н. Е. Маркова, В. М. Пуришкевича и "националиста" В. В. Шульгина, хотя и оговорил, что "дело пока так далеко не идет". Он не советовал "слишком спешить с отождествлением проектов "Вех" и предложений крайне правых (то есть "черносотенных". - В.К.) партий. Проповедуя религиозность, государственность и народность, авторы "Вех" тем самым еще не усвояют себе всецело начал самодержавия, православия и великорусского патриотизма. Однако точки соприкосновения есть - и довольно многочисленные". А в конце статьи, несколько забыв об осторожности, П. И. Милюков, безоговорочно "клеймя" тех идеологов, которые, по его определению, "основывают национализм на реставрации старой триединой формулы" (то есть "православие, самодержавие, народность"), заявил следующее: "Совершили ли авторы "Вех" и этот шаг, мы пока сказать не решаемся (вот именно "не решаемся"! - В.К.). Но путь их ведет сюда. И они уже стоят на этом пути. Выбор пути уже сделан". И он взывал к веховцам: "Вернитесь же в ряды и станьте на ваше место. Нужно продолжать общую работу русской интеллигенции"11 (то есть работу по разрушению исторической России...).

Итак, веховцы, согласно характеристике кадета, "уже стоят" на пути, ведущем к "черносотенству". Иначе оценивали "Вехи" и левые, и правые идеологи, которые прямо и открыто, без каких-либо обиняков говорили об их фактическом переходе в "черносотенный" лагерь (разумеется, первые говорили об этом с негодованием, а вторые с одобрением или даже с восхищением). И в самом деле: основной смысл статей главных авторов "Вех" никак не вмещался в идеологию центристских (не говоря уже о левых) партий, включая даже наиболее "правую" из них - "октябристскую".

Правда, впоследствии те или иные веховцы проделали сложную, извилистую эволюцию; "грехи молодости" (начиная с пребывания в РСДРП) не прошли для них даром. Более или менее прямым был, пожалуй, только путь С. Н. Булгакова, во многом отошедшего даже от остальных веховцев и вступившего в теснейшую связь с вполне "правыми" В. В. Розановым и П. А. Флоренским. Он, например, оценивал и левые партии, и кадетов, и октябристов, в сущности, "по черносотенному".

С. Н. Булгаков писал, в частности, о 2-й Государственной думе, где господствовали "левые" депутаты: "Эта уличная рвань, которая клички позорной не заслуживает. Возьмите с улицы первых попавшихся встречных... внушите им, что они спасители России... и вы получите 2-ю Государственную думу. И какими знающими, государственными, дельными представлялись на этом фоне деловые работники ведомств - "бюрократы"...".

Но, по сути дела, столь же неприемлемы были для С. Н. Булгакова и кадеты, игравшие ведущую роль ранее, в 1-й Думе: "Первая Государственная дума... обнаружила полное отсутствие государственного разума и особенно воли и достоинства перед революцией, и меньше всего этого достоинства было в руководящей и ответственной кадетской партии... Вечное равнение налево, трусливое оглядывание по сторонам было органически присуще партии и вождям... и это не удивительно, потому что духовно кадетизм был поражен тем же духом нигилизма и беспочвенности, что революция. В этом, духовном, смысле кадеты были и остаются в моих глазах революционерами в той же степени, как и большевики"12.

Особое негодование С. Н. Булгакова вызывала позиция "правого" кадета В. А. Маклакова. Последний подчас довольно резко расходился с Милюковым, который в его глазах был слишком "левым"; тем не менее осенью 1915 года Маклаков опубликовал вызвавшую сенсацию статью "Трагическое положение", основанную на весьма прозрачной "подрывной" аллегории:

"Вы несетесь на автомобиле по крутой и узкой дороге, - писал он, имея в виду путь России в условиях тяжкой войны, - один неверный шаг - и вы безвозвратно погибли. В автомобиле - близкие люди, родная мать ваша. И вдруг вы видите, что ваш шофер править не может... В автомобиле есть люди, которые умеют править машиной, но оттеснить шофера на полном ходу - трудная задача". И Маклаков развил скользкую дилемму: или следует подождать времени, "когда минует опасность" (то есть окончится война), или внять матери, которая "будет просить вас о помощи", и все же немедля отстранить не могущего править шофера13; кадеты абсолютно необоснованно полагали, что они-то "умеют" и могут править Россией...

С. Н. Булгаков вспоминал позднее, как "в обращение было пущено подлое словцо В. А. Маклакова о перемене шофера на полном ходу автомобиля, и среди мужей - законодателей разума и совета (то есть либеральных думских депутатов. - В.К.) совершенно серьезно обсуждался вопрос о том, внесет ли это какое-либо потрясение или нет, причем, конечно, разрешали в последнем смысле". Сам же С. Н. Булгаков, как он формулировал, "видел совершенно ясно, знал шестым чувством, что Царь не шофер, которого можно переменить, но скала, на которой утверждаются копыта, повиснувшего в воздухе русского коня".

С негодованием писал С. Н. Булгаков о политике кадетов и октябристов в конце 1916 года, в канун Февраля: "В это время в Москве (где жил мыслитель. - В.К.) происходили собрания, на которых открыто обсуждался дворцовый переворот и говорилось об этом как о событии завтрашнего дня. Приезжал в Москву А. И. Гучков (лидер октябристов. - В.К.), В. А. Маклаков, суетились и другие спасители отечества". И еще: "Особенное недоумение и негодование во мне вызвали в то время дела и речи кн. Г. Е. Львова, будущего премьера (Временного правительства. - В.К.)... Его я знал... как верного слугу Царя, разумного, ответственного, добросовестного русского человека, относившегося с непримиримым отвращением к революционной сивухе, и вдруг его речи на ответственном посту (накануне Февральской революции Г. Е. Львов стал председателем Всероссийского земского союза. - В.К.) зовут прямо к революции... Это было для меня показательным, потому что о всей интеллигентской черни не приходилось и говорить. Не иначе настроены были и мои близкие: Н. А. Бердяев бердяевствовал в отношении ко мне и моему монархизму, писал легкомысленные и безответственные статьи о "темной силе"; кн. Е. Н. Трубецкой плыл в широком русле кадетского либерализма и, кроме того, относился лично к Государю с застарелым раздражением... Только П. А. Флоренский знал и делил мои чувства в сознании неотвратимого..."