Злорадно хихикает младший брат. В глазах пляшут чёрные точки, и я думаю: только не приступ, не надо сейчас. А воздух густой и пыльный, и с трудом проталкивается сквозь сжавшееся до игольной толщины горло.
— Знаешь, что, сын мой? Я забираю у тебя плеер до конца учебного года. Закончишь год с похвальным листом — получишь его обратно.
— Нет, ты не можешь. Это подарок отца.
— Отца, который бросил тебя, когда тебе трёх лет не было, и не вспоминал, пока ты сам его не нашёл?! Осеменитель он, а не отец, папаша твой! И ты таким же растёшь. Гены! Плеер сюда, быстро!.. — заорала она и хлопнула по столику со всей дури.
Я аккуратно обернул наушники вокруг бирюзового корпуса и положил плеер перед ней. Она схватила его и сунула под себя в кресло, будто я стал бы его забирать силой.
— Всё! Иди и готовься к институту!.. И больше никаких гулек! — прокричала она мне в спину.
Ночью, когда все спали, я вошёл в большую комнату. Листки с моими «стишками» так и лежали на полированном столике, придавленные пепельницей. Я вытащил их и на цыпочках вышел в кухню. Там, сидя на табуретке перед вытащенным из-под раковины ведром я изорвал стихи в мелкие клочки. Моё лицо горело от стыда за эти строчки. Настоящий мужик не пишет стихов. Он берёт любимую на руки и несёт, куда ему надо, не спрашивая согласия, а она радостно хохочет и смотрит влюблёнными глазами. Сашу в этой роли я представить не мог.
Кажется, начала ехать моя крыша. Я надел глухую шапку. Раньше её роль исполняли наушники, теперь приходилось вырабатывать «командный слух». Это «когда мне надо, я плохо слышу». Я приходил домой, бросал дипломат и шёл на выход под непрекращающийся мамин крик. Оставаться в доме без защитной амуниции я не мог. Я мало с кем тогда общался, а после смерти Тимура у меня остался один собеседник: я сам. И я просто бродил по улицам, сидел в сквериках и парках, тупил на прибой на набережной. Я не мог закрыться от всех музыкой, — у меня её забрали. Поэтому я пел про себя: «Следи за собой! Будь осторожен!»
Начнёшь петь в голос и заберут на дурку, к Тимкиной маме.
В один из особо холодных и тоскливых вечеров я поехал к Сашиному дому. Нашёл скамейку в тени, прикрытую кустами, и сидел там с бешено колотящимся сердцем.
Я дождался. Она подошла к подъезду с высоким широкоплечим парнем. Они страстно целовались, а я хватал ртом куда-то пропавший воздух. С этого дня я стал приходить сюда каждый вечер.
Это было мазохистски извращённое удовольствие, — разрезать постоянно острой болью сжатое горло. У меня включился режим «Чем хуже — тем лучше», и я с радостным ожиданием ждал, куда он меня вынесет. Вынес он меня на крышу соседней многоэтажки, но перед этим меня вычислил её отец.
Он сел рядом со мной и закурил.
— Будешь?
Я отрицательно покачал головой.
— Ну, и правильно, — кивнул он.
Затяжки после третьей он собрался с мыслями.
— Саша сказала, что ты каждый день тут сидишь и следишь за ней. Так нельзя, понимаешь? У неё своя жизнь.
Конечно, понимаю. Я просто надеялся, что она меня не заметит.
— Я люблю её, — глухо пробормотал я.
— Это понятно, — вздохнул он, — но тебе придётся самому с этим справиться. У Саши свадьба на носу. Её жениха ты уже видел. Они любят друг друга, и у них скоро будет ребёнок. Тебе в её жизни места нет, извини.
— Ребёнок? — я подумал, что он шутит.
— Так бывает, — пожал он плечами. — По её маме тоже долго не было видно, что она носит Сашу.
Он ушёл, а я остался. Идти мне было некуда. Для меня не было места в её жизни. А где-нибудь ещё для меня место было? Дома? Очень смешно.
Отравленный, испачканный, использованный, отвратительный самому себе, я вошёл в подъезд соседнего дома. С трудом переставляя ноги, поднялся пешком на девятый этаж. Мне повезло: навесной замок был уже кем-то спилен. Я вылез на крышу, и рубероид пружинил под моими ногами, когда я шёл на край. Вешаться, как Тим, я не собирался. Мне и так нечем дышать, я не хотел затягивать на шее верёвку. Лучше закончить всё с лёгкими, заполненными свежим и холодным воздухом. Я вскарабкался на бортик и раскинул руки. Две целых и тридцать четыре сотых секунды, и я перестану задыхаться. Внизу, под моими ногами, стояли удивительно чёткие в электрическом свете коробочки автомобилей. Кому-то из автовладельцев, возможно, не повезёт. Смотря куда подует ветер…
Мне оставалось сделать один маленький шажок, и я его сделал. За миг до него перед моими глазами всплыла облупленная железная ракета, и грязные кеды под ней. Горючие слёзы на моей шее и жалобное: «…Я не виновата!». Я это знал, но она в это так и не поверила.
Завтра те же чёрные рты будут шептать, жмурясь от наслаждения, в школьных коридорах: «… прикинь, это та фифа, из-за которой Димка с крыши сиганул… Пацан из-за неё жизни лишился, а ей хоть бы хны… Ходит, как королева…»
Один шаг вперёд, и яд, наполняющий меня, разлетится в стороны и забрызгает её, разъест её красивые черты, её загорелую кожу под безупречно чистой рубашкой. Испачкает её жизнь. Чистота и грязь. Я не мог этого допустить, я бы себе этого не простил.
Она ведь не виновата, что я сошёл из-за неё с ума.
Я сделал шаг назад, в свою тоскливую и удушливую жизнь, и выжил. А через много-много очень разных, но насыщенных событиями лет я сидел в пустой квартире моей мамы и держал тетрадные листы. Листики из школьной тетради с наклеенными клочками глупых стихов про любовь. Я нашёл их в её сумочке после похорон.
Спасибо, Ирка! Надеюсь, у тебя всё хорошо… 9
То, что я запомнила из своего детства
Татьяна Рубцова
В детстве я была до жути вежливой.
Вот, как себя помню, вечно со всеми здоровалась, даже по несколько раз. Но родители строго меня учили: с чужими дядями и тётями не разговаривать и близко к ним не подходить. Мы жили тогда в общежитии. Было мне тогда точно меньше двух лет.
И вот однажды в коридоре нашего общежития я встретила незнакомого человека. Выглядел он, наверное, вполне мирно, потому что я остановилась
