— Ты остаешься в машине, Оливия, — заверят Уильям строго, когда машина трогается с места. — Сегодня я не в настроении для твоих выходок. Ты совершенно точно дочь своей матери.
Я сбрасываю его руку и откидываюсь на мягкую кожу сиденья.
— Пожалуйста, не говори о ней.
— Значит, отвращение не прошло?
Бросаю голодный взгляд на бывшего сутенера своей матери.
— С чего бы? Она предпочла твой мрачный мир своей дочери.
— Ты хочешь выбрать еще более мрачный, — констатирует он.
Я закрываю рот, сердце теперь стучит в два раза быстрее.
— Я ничего не выбираю, — шепчу. — Никогда больше с ним не увижусь.
Он тепло мне улыбается, едва заметно качая головой:
— Кого ты пытаешься убедить? — спрашивает, и возможно, не зря. Я слышала себя. В словах нет уверенности. — Я здесь, чтобы помочь тебе, Оливия.
— Мне не нужна твоя помощь.
— Уверяю тебя, нужна. Больше, чем семь лет назад, — говорит он резко, почти холодно, заставляя меня ощутить холод. Я помню мрачный мир Уильяма. Вряд ли сейчас его помощь нужнее, чем тогда.
Он отворачивается от меня, достает из внутреннего кармана телефон, нажимает несколько кнопок, после чего подносит его к уху.
— Отмени все встречи до конца вечера, — распоряжается он, а потом разъединяется и убирает телефон обратно в пиджак. Остаток пути он смотрит прямо перед собой, оставив меня мучиться вопросом, что же будет после ужина. Знаю, что услышу вещи, о которых слышать не хочу, и понимаю: я не в силах ничего сделать, чтобы это прекратить.
Водитель останавливается у небольшого ресторанчика и открывает для меня дверцу. Уильям кивает, давая молчаливый знак выходить, и я слушаюсь без промедления, потому что знаю: протесты меня ни к чему не приведут. Улыбаясь водителю, я жду, когда Уильям присоединится ко мне, а потом смотрю, как он застегивает пуговицы пиджака, после чего кладет руку мне на спину, направляя вперед. Двери ресторана открываются перед нами, и Уильям приветствует практически каждого, мимо кого мы проходим. Его влияние на других посетителей и обслуживающий персонал велико. Он улыбается и кивает все время, пока мы не оказываемся за уединенным столиком в конце зала, вдали от любопытных глаз и ушей. Сообразительный официант передает мне карту вин, и я благодарно улыбаюсь, занимая место.
— Она будет воду, — распоряжается Уильям. — И как обычно для меня, — ни пожалуйста, ни спасибо тебе. — Рекомендую ризотто, — улыбается мне мужчина напротив.
— Я не голодна, — желудок сжался в узел, коктейль нервов и злости. Я, наверное, не смогу есть.
— Ты на грани истощения, Оливия. Прошу, доставь мне удовольствие наблюдать, как ты ешь потрясающую еду.
— Мне хватает бабушки, зудящей по поводу моего веса. Твои занудства мне не нужны, — я кладу на стол меню и беру только что наполненный водой стакан.
— Как поживает неподражаемая Жозефина? — принимая от официанта бокал с темной жидкостью, спрашивает он.
Она не была такой неподражаемой, когда Уильям отослал меня обратно к ней. Я пару раз упоминала о ней во времена своих безрассудных припадков, но была слишком ослеплена поисками прошлого, чтобы вдаваться в подробности их знакомства.
— Ты знал ее? — ну вот, теперь я снова любопытничаю, а я ненавижу быть любопытной.
Он смеется, и этот звук приятен — ровный и светлый.
— Я никогда ее не забуду. Она всегда звонила в первую очередь мне, когда Грейси выделывала этот свой трюк с исчезновением.
При упоминании имени моей матери желчь разливается внутри, но услышав про бабушку, внутри я улыбаюсь. Она бесстрашная, ни капли никого не боится, и я точно знаю, Уильям не стал бы исключением. Его изумленный тон в разговоре о Нан тому подтверждение.
— Она в порядке, — отвечаю я.
— Все такая же пылкая? — спрашивает он с легкой улыбкой на губах.
— Больше, чем когда-либо, — отвечаю я. — Но ей не было так же хорошо, когда ты привез меня домой в ту ночь семь лет назад.
— Знаю, — понимающе кивает он. — Ты была нужна ей.
Сожаление накатывает, и я рассыпаюсь под его тяжестью; хотела бы я изменить свою реакцию на мамин дневник и бабушкино горе.
— Мы через это прошли. И она по-прежнему сильная.
Он улыбается. Открыто.
— Никто никогда не заставлял меня дрожать от страха, Оливия. Только твоя бабушка. — Мысль о Уильяме, дрожащем от страха, просто нелепа. — Но глубоко внутри она понимала, что я был не в силах контролировать Грейси больше, чем она или твой дедушка.
Уильям откидывается на спинку стула и заказывает два ризотто, как только официант появляется у столика.
— Почему? — спрашиваю я, как только официант вновь убегает. Вопрос, который мне следовало задать годы тому. Тогда мне стоило задать много вопросов.
— Почему что?
— Почему моя мама была такой? Почему ее нельзя было контролировать?
Уильям заметно ерзает на стуле, явно ощутив от моего вопроса дискомфорт, и взгляд серых глаз избегает меня.
— Я старался, Оливия.
Хмурюсь на него через стол, странно видеть столь преуспевающего мужчину таким неуверенным в себе.
— Что?
Он вздыхает и ставит локти на стол.
— Мне следовало быстрее отослать ее. Так же, как я поступил, когда понял, кто ты.
— С чего бы тебе было ее отсылать?
— Потому что она любила меня, — он следит со своего места за моей реакцией, только многого ему не увидеть, потому что шок погружает меня в темноту. Мама любила своего сутенера? Тогда какого дьявола она пропустила через себя весь город? Почему… Осознание приходит быстро, останавливая внутри поток вопросов.
— Ты ее не любил, — шепчу я.
— Я любил твою маму как сумасшедший, Оливия.
— Тогда, почему… — прижимаюсь к спинке стула. — Она тебя наказывала.
— Изо дня в день, — вздыхает он. — Каждый гребаный день.
Не этого я ожидала. Вообще ничего не понимаю.
— Если вы любили друг друга, тогда почему не были вместе?
— Она хотела, чтобы я делал вещи, которые делать просто не мог.
— Или не хотел.
— Нет, не мог. У меня были обязательства. Я не мог просто бросить своих девочек и позволить им попасть в руки какого-нибудь аморального ублюдка.
— Поэтому ты бросил мою маму.
— И позволил ей попасть в руки аморального ублюдка.
Я выдыхаю, глазами пробегаюсь по слабоосвещенному залу ресторана, пытаясь осмыслить только что услышанное.
— Ты знал. Я искала ответы, а ты все это время знал?
Его губы поджимаются, а ноздри раздуваются:
— Тебе не нужны были гадкие подробности. Ты ведь была молоденькой девочкой.
— Как ты мог позволить ей вот так уйти?
— Я держал ее рядом с собой годами, Оливия. Позволить ей потеряться в моем мире было чудовищной ошибкой. Я просто был рядом и смотрел, как мужчины утопают в ее красоте и душе, падают к ее ногам. Каждый гребаный день эта картина вырывала мне сердце, и она знала об этом. Я больше не мог этого выносить.
