Читаем без скачивания Козлиная песнь - Константин Вагинов

- Боже мой, как нас мало, - Тептелкин качнул своими седеющими волосами. Попросим уважаемого Андрея Ивановича сыграть, повернулся он к высокому философу, совершенно седому, с длинными пушистыми усами.

Философ встал, подошел к футляру, вынул скрипку.

Тептелкин растворил окно, отошел. Философ сел на подоконник, засунул угол платка за Крахмаленный воротничок, попробовал струны и заиграл.

Внизу цвели запоздавшие ветви сирени. В комнату проникал фиолетовый свет. Там, вдали, мерцало море, освещенное развенчанной, но сохранившей очарование для присутствующих луной. Перед морем фонтаны стремились достичь высоты луны разноцветными струями, наверху кончавшимися трепещущими белыми птичками.

Философ играл старинную мелодию.

Внизу, по аллее фонтанов, проходил Костя Ротиков с местным комсомольцем. У комсомольца были глаза херувима. Комсомолец играл на балалайке.

Костя Ротиков был упоен любовью и ночью.

Философ играл. Он видел Марбург, великого Когена и свою поездку по столицам западноевропейского мира; вспомнил, как он год прожил на площади Жанны д'Арк; вспомнил, как в Риме... Скрипка пела все унывней, все унывней.

Философ с густой, седой шевелюрой, с моложавым лицом, с пушистыми усами и бородой лопатой видел себя великолепно одетым, в цилиндре, с тросточкой, гуляющим с молодой женой.

- Боже мой, как она любила меня, - и ему захотелось, чтоб умершая жена его стала вновь молодой.

- Не могу, - сказал он, - не могу больше играть, - опустил скрипку и отвернулся в фиолетовую ночь.

Вся компания сошла вниз в парк.

Философ некоторое время шел молча.

- По-моему, - прервал он молчание, - дол жен был бы появиться писатель, который воспел бы нас, наши чувства.

- Это и есть Филострат, - рассматривая толь ко что сорванный цветок, остановился неизвестный поэт.

- Пусть будет по-вашему, назовем имеющего явиться незнакомца Филостратом.

- Нас очернят, несомненно, - продолжа. неизвестный поэт, - но Филострат должен на изобразить светлыми, а не какими-то чертями.

- Да уж, это как пить дать, - заметил кто то. - Победители всегда чернят побежденных и превращают, будь то боги, будь то люди, - чертей. Так было во все времена, так будет и с Нами. Превратят нас в чертей, превратят, как пить дать.

- И уже превращают, - заметил кто-то.

- Неужели мы скоро друг от друга отскочим? - ужасаясь, прошептал Тептелкин, морга глазами, - неужели друг в друге чертей видеть будем?

Шли к бабьегонским высотам.

Компания расстелила плед, каждый ската валиком свое пальто.

- Какой диван! - воскликнул Тептелкин. Впереди, освещенный магометанским cepпом темной массой возносился Бельведер; направо лежал Петергоф, налево финская деревня.

Когда все расположились, неизвестный поэт начал: Стонали, точно жены, струны. Ты в черных нас не обращай...

Тептелкин, прислонившись к дереву, плакал и всем в эту ночь казалось, что они страшно молодые и страшно прекрасные, что все они страшно хорошие люди.

И поднялись - шерочка с машерочкой и затанцевали на лугу, покрытом цветами, и появилась скрипка в руках философа и так чисто и сладко запела. И все воочию увидели Филострата: тонкий юноша с чудными глазами, оттененными крылами ресниц, в ниспадающих одеждах, в лавровом венке - пел, а за ним шумели оливковые рощи. И, качаясь как призрак, Рим вставал.

- Я предполагаю написать поэму, - говорил неизвестный поэт (когда видение рассеялось): - в городе свирепствует метафизическая чума; синьоры избирают греческие имена и уходят в замок. Там они проводят время в изучении наук, в музыке, в созидании поэтических, живописных и скульптурных произведений. Но они знают, что они осуждены, что готовится последний штурм замка. 'Синьоры знают, что им не победить; они спускаются в подземелье, складывают в нем свои лучезарные изображения для будущих поколений и выходят на верную гибель, на осмеяние, на бесславную смерть, ибо иной смерти для них сейчас не существует.

- Ах, не правда ли, я теперь совсем глупой стала, - начала приставать к Тептелкину Екатерина Ивановна, - совсем глупой стала без Александра Петровича и совсем несчастной.

- Послушайте, - отвел Тептелкин в сторону Екатерину Ивановну, - вы совсем не глупая, просто жизнь так складывается. "Развратил ее совершенно Заэвфратский, развратил", - подумал он.

- А где Михаил Петрович Котиков, - прошептала Екатерина Ивановна, - отчего он не заходит, не говорит со мной об Александре Петровиче?

Помолчал Тептелкин:

- Не знаю.

Екатерина Ивановна, приподняв ножку, начала осматривать свои туфельки.

- А ведь туфли-то у меня совсем истрепались, - широко раскрыв глаза, сказала она. - И дома нет одеяла, пальто прикрываться приходится.

И задумалась. - Нет ли у вас конфеток?

- Нет, - грустно ответил Тептелкин.

- А ведь Александр Петрович великий поэт, не правда ли? Нет теперь больше таких поэтов, - выпрямилась она с гордостью. - Он меня больше всего на свете любил. - И улыбнулась.

К Тептелкину подошла Муся в старомодной соломенной шляпке с голубыми ленточками и слегка блестящими ногтями дотронулась до его руки.

- Скажите, - сказала она, что значит: Есть в статуях вина очарованье, Высокой осени пьянящие плоды...

- Ах, ах, - покачал головой Тептелкин, - в этих строках скрыто целое мировоззрение, целое море снующих, то поднимающихся как волны, то исчезающих смыслов!

- Как хорошо мне с вами, - сказала Муся. - Мне он говорил, - она показала глазами на неизвестного поэта, разговаривающего с вечным юношей, - что вы последние, уцелевшие листы высокой осени. Я это не совсем поняла, хотя кончила университет; но ведь теперь в университетах не этому совсем учат.

- Этому не учат, это чувствуют, - заметил Тептелкин.

- Сядемте на ту ступеньку, - указала Муся подбородком.

Они поднялись повыше. Сели на ступеньку между кариатид портика Бельведера.

- Как поют соловьи! - сказала Муся. - Отчего девушек соловьи всегда волнуют?

- Не только девушек, - ответил Тептелкин,- меня соловьи тоже всегда волнуют.

Он посмотрел Мусе в глаза.

-А я женщин боюсь, - задумчиво уронил он. - Это страшная стихия.

- Чем же страшная? - улыбнулась Муся.

- А вдруг закрутит, закрутит и бросит. С моими друзьями это случалось, а как бросит, никак не умолить жить вместе. А как мои друзья на своих жен молились и портреты в бумажниках носили! А они всегда, всегда бросают.

Тептелкин обиделся за друзей.

Муся достала гребенку и стала расчесывать Тептелкину волосы.

Внизу молодые люди пели: Gaudeamus igitur...

Тептелкин вспомнил окончание университета, затем погрузился в свое детство и в нем встретился с Еленой Ставрогиной. Ему показалось, что есть нечто от Елены Ставрогиной в Марии Петровне Далматовой, что она как бы искаженный образ Елены Ставрогиной, искаженный - но все же дорогой. Он поцеловал у нее руку.

- Боже мой, - сказал он, - если б вы знали...

- Что, что? - спросила Муся

- Ничего, - тихо ответил Тептелкин.

Внизу пели: Есть на Волге утес...

Утром в поезде ехали обратно в Ленинград Костя Ротиков и неизвестный поэт. Неизвестный поэт грустил невыносимо. Ведь его ждет полное забвение. Костя Ротиков развлекал его как мог и говорил о барокко.

- Не правда ли, - говорил он, - вы стремитесь не к совершенству и законченности, а к движущемуся и становящемуся, не к ограниченному и осязаемому, а к бесконечному и колоссальному.

В вагоне никого не было, они сидели вдвоем. Костя Ротиков встал и стал читать сонет Гонгоры.

Неизвестный поэт с нежностью смотрел на Костю Ротикова, насмешливого и остроумного, слегка легкомысленного, читающего только иностранные книги и несколько свысока любующегося творениями рук человеческих.

- Еще поборемся, - сказал он, выпрямляясь.

- Что с вами? - спросил Костя Ротиков.

- Ничего, - улыбнулся неизвестный поэт, - я обдумываю новую барочную поэму.

За окнами неслись поля с высокой травой. Появившийся Костя Ротиков уже читал сонет Камоэнса и находил огромное сходство в настроенности с пушкинским стихотворением: Для берегов отчизны дальней...

В конце поезда, в вагоне, одна, сидела Екатерина Ивановна и обрывала ромашку: любит - не любит, любит - не любит. Но кто ее любит или не любит, - не знала. Но чувствовала, что ее должны любить и о ней заботиться.

А в самом последнем вагоне ехал философ с пушистыми усами и думал:

"Мир задан, а не дан; реальность задана, а не дана".

Чиво, чиво, поворачивались колеса.

Чиво, чиво...

Вот и вокзал.

У Кости Ротикова палочка с большим кошачьим глазом.

У Кости Ротикова глаза голубые, почти сапфировые.

У Кости Ротикова пальцы длинные, розовые.

- Куда мы направимся? - весело спросил неизвестный поэт. - Делать нам равно нечего.

- Пойдемте слушать, как изменяется язык отечественных осин, - улыбнулся Костя Ротиков.

Весь день провели вместе Костя Ротиков и неизвестный поэт. Гуляли по Летнему саду, по набережным Фонтанки, Екатерининского канала, Мойки, Невы. Постояли перед Медным Всадником, пожалели, что некогда отцы города счистили зелень, прекрасную черно-зеленую патину. Покурили. Сели на скамейку. Поговорили о том, что город по происхождению большой дворец.