— Во, даешь! — орал он. — Заблудился? А нафига было с лыжни сходить? Я, как след увидел, сразу догадался и за тобой пошел. Капаем отсюда, жрать же хочется!
Никогда еще даже самые изящные словесные построения не звучали для Георгия столь сладостно. Он помчался к Петру, с силой отталкиваясь палками.
— Ну, ты могуч, — продолжал тот. — В трех соснах заблудился. Надо было обратно повернуть и вся недолга.
— Я не плутал, — Георгий восстановил дыхание. — Я тут по делу был. По делу Миртова. Знаешь, кто вон в том домике обитает?
— Откуда мне знать.
— Обитает там, между прочим, некто М. Преклонный.
Петр резко остановился.
— А, черт! Жаль, что меня не было. Морду бы ему набить!
— Не торопись! Преклонный — пешка. Пустяк. Если у тебя чешутся руки, есть другой адрес. Но там ты морду бить не станешь.
— Это почему же, — весь вид Петра говорил о готовности к немедленному рукоприкладству. — Не дотянусь, что ли? Живет далеко?
— Ближе, чем ты думаешь.
— Не понял!
Произойди встреча с Петром часа через полтора, через час хотя бы! — и дальнейший разговор был бы иным, без той излишней откровенности, что посетила внезапно нашего героя. Он бы и словом не обмолвился, жестом не выдал, глазом не моргнул — подождал бы до опубликования в газете! Но в ту минуту, сотрясаясь от мучавшей гадливости, поведал Георгий единственному своему слушателю о беседе с Преклонным. И не просто поведал, выболтал к тому же о своем тайном даре, о голосе внутреннем, выболтал, стараясь усугубить впечатление. Следует заметить, что голос ему в том не препятствовал, подлец!
Петр долго молчал.
— Дела, — протянул он наконец печально. — Дела… И что же ты решил?
— Буду снова разговаривать с Краснопольским. Только как это сделать один на один, без посторонних?
— Это не проблема. Я вечером увожу Гортензию — репетиция у них ночная а театре, заодно захвачу Нинку. Вот вы вдвоем и останетесь. Времени — вагон, — он снова помолчал. — Одно плохо, Нинка вроде бы к этому старому паскуднику привязана. Переживать будет.
— Зато она узнает правду об отце!
— Оно, конечно, так, — Петр вздохнул. — Но переживать все равно будет. Жалко ее. Да и тещу тоже. Она, знаешь, бабка ничего, если, конечно, разобраться…
— Зло должно быть наказано, Петр!
— Да я согласен… Ладно, что-нибудь придумаем…
С тем они и вернулись на дачу. Нина и профессор с женой были уже дома и весело приветствовали прибывших.
— Идите к огню, — Глеб Евстигнеевич помахал рукой из прикаминного кресла. — Погрейтесь. Заодно опишите свой анабасис.
— Да, да, голубчики, это так любопытно, — подала голос тетушка Тези. — А после сразу обедать. Надеюсь, вы проголодались.
Петр молча кивнул и отошел к окну. Скользнув по нему взглядом, Нина повернулась к Георгию.
— Мы без вас скучали. Рассказывайте же…
Заняв второе кресло у камина, Георгий поведал о страшных приключениях, о доблести Петра, что вырвал его из лап белого безмолвия, о трудностях пути назад… К концу рассказа смеялись все.
— Вы, однако, выдумщик, — погрозила пальчиком Гортензия Каллистратовна, — Просто новый Мюнхаузен… А теперь за стол. Мне скоро уезжать.
И они сели обедать.
— Нет, нет, нет, — сказала Нина в ответ на предложение Петра о поездке в город. — В кои-то веки у меня два свободных дня, а в городе набегут знакомые. Воля твоя, не поеду.
— Смирись, гордый человек, — пропела Гортензия Каллистратовна. — Чего хочет женщина — того хочет дьявол.
На этом ультрафеминистском заявлении обеденный разговор, собственно, и был завершен.
Петр направился в гараж: "Жигули" до ума довести надо", Нина — на кухню: "Посуды — страшно даже начинать!", Гортензия Каллистратовна удалилась готовиться к ночной репетиции: "Сдача через два дня. Волнуюсь, как девчонка", а супруг ее отправился в кабинет: "Заходите, Георгий Александрович, поболтаем…"
Георгий поднялся к себе и лег. Он был уже совершенно спокоен, и единственное, что мучило — досадная откровенность с Петром. Как бы тот неосторожно не спугнул дичь.
Георгий ощущал себя в эти минуты охотником в засаде…
Слышал он, как распахнулись двери гаража, как сытым голосом заурчал "Жигуль" и режиссер отбыла на подвиг во имя искусства. Слышал, как напевала что-то Нина, расправляясь с посудой, слышал и ее шаги по лестнице, а затем вдоль по коридору к себе в комнату. Все это слышал Георгий, фиксируя расстановку сил к началу охоты.
Он подождал еще минут двадцать, встал, тщательно оделся, спустившись по винтовой лестнице, остановился у двери кабинета, и когда на стук из-за нее пророкотало: "Войдите", — переступил порог.
В комнате было несколько шкафов с книгами, большой старинный письменный стол, за которым сидел Глеб Евстигнеевич в куртке с бранденбурами и мягких домашних брюках. Окна были зашторены, и горел свет.
— А, вот и вы… Отдохнули? — голос профессора звучал любезно. Говоря так, он протянул руку и взял со стола толстую тетрадь в черном клеенчатом переплете. — Я рассказывал вам о дневниках Миртова. Вот они. Почитайте. Здесь довольно подробно излагается его теория.
— Спасибо, — сказал Георгий. — Большое спасибо. Прочту обязательно, — он принял тетрадь и, постукивая ею о ладонь, добавил: — С большим интересом…
Георгий примеривался перед броском. На сей раз ему попался крупный зверь. Ловкий и сильный хищник. Такого нельзя только ранить, он станет беспощадным. Такого необходимо убивать первым же ударом.
— Я сегодня встречался с Преклонным. Он мне все рассказал. Вы не находите, что нам следует продолжить беседу о Миртове, пока мы одни?
Да, это был точный удар. Сухой голос, твердый взгляд, стоять вот так, нависая над откинувшимся в кресле противником.
— Не знаю, что он вам говорил, но уверен, что говорил ложь! — рыкнул смертельно раненый хищник. Поздно, Глеб Евстигнеевич. Поздно! Не убежать тебе. Никуда тебе не убежать!
— А я ему верю. Такое выдумать нельзя. К тому же мне легко будет установить истину, выяснив, как попала в редакцию статья о Миртове. У нас, газетчиков, хорошая память.
Блефовал Георгий. Блефовал смело, по крупному. Повышал ставки. Ждал, когда сдадут нервы у противника и тот, горько гримасничая, бросит карты.
— Ничего ты не докажешь… мальчишка! — это была уже агония.
Поднялся Краснопольский с кресла, поднялся и шагнул. Шагнул, уже ничего не видя, уже пронзенный страшной болью, уже беспомощный. Шагнул и упал, мягко осел на пол, без стука, точно и костей в нем не было, точно размягчила их жуткая волна страха.
Упал, но перед тем успел Георгий увидеть внутренним своим взглядом все, что пронеслось, как на чудовищно ускоренной киноленте, в голове поверженного противника.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
