Работа начиналась с того, что президент раздавал нам произведения — художественную прозу или поэзию, — созданные в прежние годы, и без всякого вступления определял нашу задачу. Чаще всего он говорил следующее: "Мои дорогие, изложите это по-турецки, так, чтобы всякий, кто научился читать и писать, смог это прочесть и понять". Он и сам брался за карандаш или перо, чтобы адаптировать произведения старой литературы. Османская литература была насыщена цветистыми фразами, усложненными оборотами, заимствованными из персидского или арабского языков. Эти изысканные обороты были понятны разве что приближенным султана. Помню, бывало так: Кемаль показывал на одного из нас и командовал: "Читай!" После чтения обращался к кому-нибудь из присутствующих с вопросом: "Вы поняли?" В ответ чаще всего воцарялось молчание. Никто не знал, как реагировать. Понять, что думает президент, было невозможно. Вот он глядит на меня. Его необычайно выразительные глаза и мохнатые брови мы считали признаком сильной воли. "Эвет" ["Да"] — бормочу я. "А вы?" — "Эвет". — "Вот видите, значит, можно сделать все это понятным!" Как бы выделив меня среди других, он поручил мне дважды прочитать Написанное мной. Громким возгласом разбудив задремавших, президент приказал внимательно слушать и учиться. Он предсказал, что я буду писателем. Вот я и стал им как будто. В награду адъютант по его приказанию заплатил за мой завтрак, а написанное мною тут же пошло в печать. Случалось, он задерживал кое-кого из нас до полудня. Конечно, без еды, но при избытке напитков. Сейчас, когда я вспоминаю то время и размышляю о действиях президента, я отношусь к ним менее критически, чем прежде. Я думаю, он был прав, принуждая нас подчиняться его воле и работать там напряженно. Вряд ли он смог бы без этого осуществить свои реформы, сделать доступными простому читателю литературные произведения прошлого. Нет с нами Кемаля, вот мы и имеем больше 50% неграмотных».
Кемаль заинтересовался мусульманским богослужеЯ нием, которое велось на арабском языке, и приказали перевести Коран на турецкий язык, чтобы муэдзин Л могли петь с минаретов на родном языке.
Реформы Кемаля коснулись почти всех сторон общественной, политической, научной и культурной жизни. Затронули они и обычаи страны, складывавшиеся, нам известно, поколениями на протяжении многих веков.
Согласно мусульманскому обычаю, турки и мели лишь имена. При этом одно имя давалось при рождении, а другое — по достижении зрелости. В 1934 году турецкий парламент принял закон о введении фамилий 24 ноября 1934 года Мустафа Кемаль получил от Великого национального собрания фамилию Ататюрк («Отец турок»). С этого времени он подписывался «Кемаль Ататюрк», отказавшись от имени «Мустафа». Исмет получил фамилию Инёню.
Этот закон имел целью также европеизацию страны и ликвидацию норм ислама. Кроме того, введение фамилий упрощало работу с административными и гражданскими делами.
Попытки либерализации. В марте 1929 года перестал действовать закон об охране порядка. Правительство сочло, что внутреннее положение в стране достаточно нормализовалось и необходимость в этом законе отпала. Несмотря на сопротивление, основные реформы уже были проведены. Общественность убедилась, что решения Кемаля, даже если они оказывались непопулярными, были направлены на благо народа и государствам и что сам Кемаль не сойдет с избранного пути, не остановится даже перед необходимостью применить силу.
Ситуация в Турции была такова, что у демократически настроенной интеллигенции появились надежды на ослабление административного гнета и демократизацию общественной жизни. Не исключено, что Кемаль был хорошо осведомлен об этих настроениях и что он сам способствовал развертыванию критики правительства.
В августе 1930 года Али Фетхи-бей вернулся из франции, где он находился в качестве посла Турции. С ведома Кемаля он выступил с резкой критикой экономической политики премьер-министра Исмет-паши. Главное зло он видел в бездеятельности правительства и в отсутствии борьбы мнений в парламенте. Он выступил за создание оппозиционной партии и добивался разрешения вести по всем вопросам свободную дискуссию. Уже в августе с согласия президента Али Фетхи-бей основал Либерально-республиканскую партию, которая сделалась официальной оппозицией. Она критиковала политику правительства, боролась за большую свободу слова, снижение налогов и, разумеется, за смещение Исмет-паши. История вернулась на круги своя. Шесть лет назад Али Фетхи-бей точно так же критиковал премьер-министра Исмет-пашу. Он даже одержал тогда временную победу: Исмет ушел в отставку, но ненадолго — вскоре он вернулся на свой пост с мощной поддержкой в виде закона об охране порядка. Сейчас происходило нечто странное. После каждого публичного выступления Али Фетхи-бея начинались выступления и демонстрации в восточных провинциях, поэтому уже к концу года Либерально-республиканская партия была распущена, остальные вновь образованные небольшие партии запрещены. Правящая верхушка заявила, что условия для оппозиционной деятельности и расширения демократических прав отсутствуют.
Социально-экономическая программа Кемаля. Экономическое положение Турции оставалось чрезвычайно тяжелым. Глубокий кризис 1929–1933 годов, охвативший западные страны, распространился и на эту молодую республику с ее отсталым хозяйством. Цены на сельскохозяйственные продукты непрерывно падали. Росло пассивное сальдо торгового баланса. Отрицательно сказывалось на хозяйственном развитии Турции Действие одного из пунктов Лозаннского договора, ограничивавшего права Турции в отношении таможенных тарифов. Страна не выплатила еще оттоманского долга Французским кредиторам.
Правда, правительство осуществило ряд мероприятий в поддержку молодой и слабой турецкой промышленности. В результате платежный баланс несколько укрепился. В это время наблюдается рост антикапиталистических настроений, враждебности по отношению к западным государствам. Турецкие деловые круги обратились к опыту Советского Союза, экономика которого свободна от кризисов. Стали искать возможности планового ведения хозяйства, думать о формах участия государства в экономическом развитии страны.
На всех этапах своей деятельности — и в период борьбы за независимость, и во время проведения в жизнь реформ — Мустафа Кемаль нередко апеллировали непосредственно к народным массам. В своих речах он не раз выражал искреннее желание облегчить трагическое положение беднейших слоев населения, но не сумели разработать четкой социально-экономической программы развития страны. Его речи не могли изменить того катастрофического положения, в котором находилось крестьянство, составлявшее свыше 80% всего населения страны. Ненамного лучше жила городская беднота. Бедствовала мелкая буржуазия, прозябал в нищете молодой рабочий класс. Мустафа Кемаль находился в плену идеи «социального мира», не желая видеть классовых противоречий. «Мы действуем в соответствии с провозглашенными нами принципами, — сказал он в одной из своих речей в Анкаре, — чтобы сохранить свои права и свою независимость, чтобы силами всего народа бороться против империализма, стремящегося уничтожить наш народ, и капитализма, стремящегося его поглотить... Но что нам делать, если мы не похожи на демократию, не похожи на социализм, не похожи ни на что? Господа, мы должны быть гордыми, отбросив сравнения, потому что мы похожи на самих себя!» «Мы похожи на самих; себя» — это значит: мы идем своим путем социально-экономического развития, обусловленным традицией и обстоятельствами, характерными для Турции. Но каковая цель этого пути, по которому Кемаль вел свой народ? Не признавая социализма, критически относясь к капитализму, он искал нечто среднее. Объективно же он прокладывал путь капитализму.
