На следующий день люди пришли на берег и увидели, что за ночь песок сделался золотым.
«Это море отобрало у проклятого турка наши деньги и, разбив их на мельчайшие частички, усеяло берег, сделав его драгоценным», — объяснил собравшимся произошедшее чудным образом затесавшийся в толпу горожан незнакомый старец с трезубцем в руках.
Золотые закатные волны — цвет которых столь несвойствен в этих северных широтах ласковым напоминанием о Крыме — навсегда остался в памяти художника.
Есть легенда, будто бы гуляя в первый день по улицам Петербурга, Айвазовский случайно познакомился со странным пожилым господином, который, узнав, что юноша играет на скрипке, уговорил его продемонстрировать свое умение. После чего вместе они отправились сначала на квартиру к Башмако-вой за инструментом, а потом незнакомец повез его в нанятой карете в незнакомый дом, рядом с которым на набережной разлеглись фивские сфинксы. Ованес самозабвенно играл песни своей далекой родины, а прослезившийся профессор Воробьев внимал юному дарованию. В конце импровизированного концерта они догадались представиться друг другу, и тут выяснилось еще одно чудо, что сразу же приехав в Петербург, Ованес познакомился со своим будущим учителем, а тот обрел в юном музыканте своего лучшего ученика. Здание же, в котором феодосийский художник играл на скрипке, как вы уже несомненно догадались, было Академией художеств, где Ованесу суждено будет прозаниматься несколько лет. Красивая легенда. Но к сожалению, это только легенда. Как мы уже говорили, Ованес прибыл в академию 23 августа 1833 года, о чем свидетельствует записка Оленина. Сфинксы же обрели постоянную прописку на набережной летом 1834 года. То есть в то время Академия художеств не ассоциировалась зданием, рядом с которым находятся сфинксы. Факт подобной встречи учителя и ученика не отражен нигде, кроме как в книге писателей Л. Вагнера и Н. Григорович «Повесть о художнике Айвазовском». Единственной правдой этой красивой истории остается тот факт, что и Воробьев и Айвазовский оба играли на скрипках, и что феодосийский художник действительно был определен в класс профессора Воробьева.
Потянулась череда тяжелых, похожих один на другой, дней в святая святых российской живописи — Академии художеств. Ранние подъемы, построение на обязательную молитву, занятия в классах. Холодно, по коридорам гуляют похожие на незримые духи сквозняки, озноб сковывает руки в классах, холод забивается под просторную, изрядно забрызганную краской куртку, ему тоже хочется погреться. Ноги зябнут в неудобных туфлях. Самое время купить обувку попросторнее да потеплее. Учитель перетягивает спину пуховым платком. Другой платок на шее, на голове ермолка. Но попробуй так же одеться ученик — сразу начнут ругаться. В столовой тоже холодно, а еды мало. Нальют чуть тепленький настой шалфея вместо чая, и еще издеваются, мол, на строительстве и того не получите, кипяток с медовой патокой да кусок хлеба — и твори задравши голову или скрючившись в три погибели. Но здесь и этому были бы рады.
Ночью тоже холодно, хоть ложись полностью одетым, хоть накрывайся с головой проточенным молью жестким одеялом — не спасает. Под одеялом стучишь зубами, пока не начинаешь задыхаться, высунешься, положишь голову на ледяную подушку — и тут же мерзнут уши. Купи на последние гроши газету и накройся ею поверх одеяла — теплее. Только тогда уж и лежи точно труп, боясь лишний раз шелохнуться или закашляться. Газета непременно упадет на пол.
Гайвазовский постоянно мучается от холода, страдает частыми простудами, для него, южанина, холод почти невыносим. Спасает одно — ночью он засыпает, вспоминая звуки моря. Ах, как же хорошо, наверное, теперь в родной Феодосии, теперь-то он понимает, что зима на юге это совсем не то, что зима на севере. Сейчас бы он гулял и гулял по берегу, читая волнам недавно приобретенный журнал с «Евгением Онегиным», любимая поэма уже вышла книжицей, но его устраивает и такой вариант, тем более что стихи давно уже запали в душу и остались в ней навсегда, как падает с корабля в море веселая золотая монетка. Душа, точно монетка, брошенная в волны… Оник вспоминает, как вместе с другими ребятами помогал рыбакам доставать из сетей рыбу. После работы он мог взять несколько штук домой, и вечером мама жарила добычу на большой сковороде с душистыми травами. Ему не хватает привычной еды, песен, радости и гостеприимства, которым отличаются феодосийцы. Лежа в холодной постели, он подолгу вспоминает, как, гуляя по берегу, искал выброшенные волнами «сокровища». Некоторые горожане специально вставали с солнышком, отправляясь на поиск оставленных морем вещей. Говорили, будто бы кто-то из рыбаков однажды нашел настоящую золотую цепь, и еще в кафе у грека показывали кресты утопленников, которые сердобольные русалки специально выносили со дна морского, дабы вдовы и дети погибших моряков могли опознать их и отслужить заупокойную службу. Сам Оник никогда не находил золота, но зато в изобилии попадались разные другие любопытные вещи — куски старых горшков и ваз, зеленые от времени монетки, куски дерева, еще совсем недавно бывшего частью погибшего корабля. Монетки он относил в музей к доброму господину Броневскому, бывшему градоначальнику и большому знатоку древностей, все же остальное нужно было нести в порт, дабы там бывалые мореходы рассматривали находки, гадая, какой корабль потерпел бедствие на этот раз.
С ужасом и одновременно благоговением Оник смотрит на море — приливы сменяются отливами, море дает, но оно же и отнимает. Бурное и спокойное, ласковое и властное.
«Ты лучше всех в Академии рисуешь воду, — слышится откуда-то из классов голос профессора Воробьева. — это твой кусочек хлеба. У нас мало хороших художников-маринистов. По пальцам сосчитать».
«Только не возгордись. Не перегни палку, — прорывается сквозь ночную дрему голос Саргиса. — Море может и отобрать дар. Каждый день лови его за волну, собирай по капелькам. Вода протечет сквозь неповоротливые пальцы, и ты останешься с носом».
«Оник, не мог бы ты привезти мне хоть какой-нибудь еды? — раздается вдруг над самым ухом вкрадчивый голос матери. — Твой отец уже старый, у нас совсем нет денег, так можешь или нет? Мы голодаем».
Юноша мгновенно просыпается, не в силах сдерживать рвущееся из груди рыдание. Его сердце сумасшедше стучит. Конечно, это только сон. И там, в далекой Феодосии, мама не одна. Рядом сестры, отец, соседи, наконец. А Оник… да, даже если он будет откладывать половину своей порции, разве есть такая сила, которая бы могла доставлять все это тут же домой?
Ощущение своего ничтожества почти невыносимо. Да, он действительно лучше всех в академии может запечатлеть на рисунке воду, но академия — это еще не весь мир. В этой похвале он ощущает тревогу. Потому что если Воробьеву будет больше нечего дать ему, тогда придется переходить в батальный класс, рисовать корабли и оружие. А воду. Кто после умнейшего Максима Никифоровича сумеет преподать ему, как следует писать воду? Если выяснится, что профессор научил своего талантливого ученика всему, что умел сам? Его что тогда — выгонят из Академии?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
