интересовало. Дядя Азиз просматривал вместе с Халилом записную книжку, в которой Халил отмечал покупки, они перелистывали страницы взад-вперед, складывали, подытоживали. Юсуф сидел на корточках рядом, прислушивался к их встревоженным голосам — эти двое словно опасались чего-то. Халил говорил напряженно, не мог сдержать голос, глаза его лихорадочно сверкали. Порой дядя Азиз внезапно смеялся, Халил так и подпрыгивал от неожиданности. А чаще купец слушал с обычной своей небрежностью, неподвижный, как будто озабоченный чем-то другим. Если и говорил, то очень спокойно — впрочем, если требовалось, голос его сразу же твердел.
Подготовка к путешествию ускорялась, оборачивалась хаосом. В самое неожиданное время доставляли свертки и крупный багаж, их заносили в склады, тянувшиеся сбоку от дома. Мешки и рулоны ткани сваливали в лавке.
По углам террасы возникали кучи разнообразных форм, с самыми причудливыми запахами. Их накрывали мешковиной, чтобы уберечь от пыли. Вместе с грузами являлись неразговорчивые надсмотрщики, рассаживались настороже, потеснив со скамьи стариков, отгоняли детей и взрослых покупателей — всех так и притягивал таинственный товар. Надсмотрщики — сомалиец и ньямвези — были вооружены тонкими тростями и бичами. На самом деле не такие уж они были неразговорчивые, но их речь понимали только они двое. Юсуфу они казались свирепыми, страшными — мужчины, готовые к войне. Он не смел даже смотреть на них в открытую, а они его и вовсе не замечали. Мньяпара ва сафари, начальник каравана, будет ждать спутников где-то в глубине материка, сообщил Юсуфу Халил. Сеид слишком знатный купец, чтобы самому собирать караван и руководить им. Обычно мньяпара приезжает заранее, нанимает носильщиков, закупает припасы, но на этот раз ему нужно сначала разобраться с делами. Говоря это, Халил многозначительно закатил глаза. Непростые дела, а то бы давно уже был здесь. Наверное, что-то малопочтенное. Что-то устраивает, организует контрабанду или сводит старые счеты — какая-то грязь, та или иная. Когда этот человек поблизости, всегда происходит неладное. Звать мньяпару Мохаммед Абдалла, сказал Халил и преувеличенно вздрогнул, произнося его имя. «Дьявол, — сказал он. — Жестокосердый мучитель душ, ни мудрости, ни милосердия. Но сеид высоко его ценит, невзирая на все его пороки».
— Куда они отправляются? — спросил Юсуф.
— Торговать с дикарями, — ответил Халил. — Такова жизнь сеида. Вот что он делает. Он едет к диким племенам, продает им свой товар и закупает то, чем торгуют они. Покупает все, кроме рабов — их перестал покупать даже прежде, чем правительство запретило. Торговать рабами — дело опасное и непочетное.
— Надолго они уходят?
— На несколько месяцев, а бывает, и на год, — отвечал Халил, ухмыляясь от странной гордости. — Так живут купцы. Они не спрашивают, сколько времени займет путешествие. Встают и отправляются через горы во все стороны и не возвращаются, пока не продадут весь товар. Сеид мастер своего дела, он всегда заключает выгодные сделки и быстро возвращается. Так что и эта экспедиция вряд ли надолго, так, подзаработать на повседневные расходы.
Днем приходили мужчины, нанимались на работу, торговались об условиях с дядей Азизом. Некоторые приносили рекомендации от прежних нанимателей, были в их числе и старики, те принимались умолять с горящими отчаянием глазами, когда им отказывали.
Наконец, однажды утром, когда хаос сделался уже невыносимым, они выступили в поход. Барабан, рог, тамбурин заиграли весело, с таким напором — не устоишь, и повели всех прочь. Следом за музыкантами растянулась цепочка носильщиков с мешками и свертками, они бойко переругивались, задирали зевак, пришедших их проводить. Сомалиец и ньямвези угрожающе размахивали тростями и кнутами, отгоняя любопытствующих, дядя Азиз стоял и смотрел, как они проходили мимо, по его лицу блуждала улыбка, то ли насмешливая, то ли горькая. Когда процессия почти скрылась из виду, он обернулся к Халилу и Юсуфу. Быстро — скорее это был намек на жест, чем движение, — оглянулся через плечо на дальнюю дверь в глубине сада, как будто услышал чей-то зов. Потом улыбнулся Юсуфу и протянул руку для поцелуя. Когда мальчик склонился над хозяйской рукой, окунулся в облако духов и благовоний, другая рука слегка погладила его по шее. Юсуфу припомнилась монета в десять анн, и он чуть не сомлел от нахлынувших запахов курятника и дровяного двора. В последний момент, как нечто для него неважное, дядя Азиз заметил громогласные прощальные восклицания Халила, протянул и ему руку для поцелуя и отправился в путь.
Они смотрели вслед своему хозяину, пока тот не исчез за поворотом. Тогда Халил обернулся и улыбнулся Юсуфу.
— Может, он приведет с собой еще одного мальчонку, — сказал он. — Или на этот раз девочку.
В отсутствие дяди Азиза Халил уже не носился, как шальной. Старики вернулись на террасу, обменивались жизненными премудростями и дразнили Халила, мол, снова он тут полновластный хозяин. Юноша занимался всеми домашними делами и по утрам наведывался туда, однако ничем не делился, даже если Юсуф проявлял интерес. Халил расплачивался со стариком, который каждый день приносил овощи и входил в дверь сада, сгорбившись под тяжестью корзин. Иногда спозаранку Халил давал деньги соседскому мальчишке и посылал его на рынок. Мальчика звали Кисимамаджонгу, он мурлыкал себе под нос песенки, гонял туда-сюда, выполняя поручения. Держался он как закаленный жизнью мужчина, чем всех смешил, потому что был худой, болезненный, одетый в лохмотья, уличные мальчишки нередко его поколачивали. Никто не знал, где он ночует, дома у него не было. Его Халил тоже именовал кифа уронго. «Еще один. Вернее — первый из вас», — говорил он.
Каждое утро старик-садовник Хамдани приходил ухаживать за деревьями и кустами в запретном саду, чистить пруд и водные каналы. Он никогда ни с кем не разговаривал, без улыбки делал свою работу, тихо напевая стихи из Корана и касыды[18]. В полдень совершал омовение и молился в саду, чуть позднее безмолвно удалялся. Покупатели считали его святым, шептались, что он обладает тайным знанием о лекарствах и способах исцеления.
В час обеда Халил ходил в дом и возвращался с двумя тарелками еды для них обоих, потом уносил пустую посуду. Вечером он относил в дом холщовый мешочек с деньгами и записную книжку. Иногда поздно ночью до Юсуфа доносились резкие голоса. Он знал, что в доме, скрытые от глаз, живут женщины. Всегда там были. Сам он никогда не заходил дальше крана, вделанного в стену сада, но оттуда мог разглядеть сушившееся на веревке белье, цветные, яркие рубашки и простыни и гадал, когда же обладательницы голосов успевают все это развесить. Их навещали женщины, с головы до ног закутанные в черный буйбуй[19]. Проходя мимо, здоровались с Халилом по-арабски, задавали вопросы о Юсуфе. Халил
