какого. И ты, и Софья Васильевна подозревали… Вы обе думали на нее, я знаю. Не отпирайся. А сейчас ты вдруг привязалась ко мне. Ты просто завидуешь мне и злишься. Да-да-да, потому что ты никому не нравишься, а я нравлюсь, потому что ты некрасивая, а я красивая, потому что у тебя никого нет, а у меня есть!
— Ну, пошли женские истерики, — сказал Валька. — Замолчи! Давайте кончать. Женя права — пусть этим займется следователь. Звони, Женя, давай. Вот прямо сейчас, не стесняйся.
И Валя подвинул ко мне телефон. Наступила полная тишина. Я заметила, что Мила смотрит на меня спокойным пристальным взглядом. С интересом смотрит. Я набрала номер и попросила Семенова. «Семенов слушает!» — выкрикнул он громко, на всю нашу комнату. Я попросила его прийти тотчас, не откладывая.
— Ну, хорошо — для вас. Я это делаю только для вас! — прогудел Семенов.
Не успела я положить трубку, как заговорила Мила. Сейчас я увидела совсем не ту худышку-замухрышку, которая пришла к нам десять месяцев назад. И не только отросшие и закурчавившиеся волосы изменили ее внешность, но и совсем новое — спокойное, гордое выражение лица, посветлевшего и даже похорошевшего за одну минуту.
— Мне хотелось сказать вам на прощанье, потому что наконец я могу уйти отсюда… Хотелось, чтобы вы все знали — я чувствовала, все время чувствовала, что вы подозреваете меня. Я заметила: каждый раз перед тем, как случалась кража, выходило так, что я оставалась одна в комнате. Я стала из комнаты выходить. Но что это меняло? Никто не видел, что я выходила, куда бы я ни пошла, — в институте меня не знали, а когда я возвращалась, почти всегда в комнате уже кто-нибудь был. Так вот — я заставала в комнате кого угодно, но не Марину. Она приходила потом, всегда после меня.
Пришла я к вам потому… В общем, у меня была черепная травма, а моя работа считается трудной. Я работаю с токами высокого напряжения. Врачи не разрешили мне такую нагрузку. Пока не разрешили. Лида Веселкина позвала меня сюда, на свое место: «У нас тихо, спокойно, будешь карточки писать, иногда почертишь немного — ты же умеешь. А работать легко, и молодежь у нас славная…» Я пошла и вот попала…
Но я не могла уйти. Поймите это! Кражи прекратились бы. И для вас я навсегда осталась бы воровкой. Вы говорили бы потом: «Когда у нас работала эта воровка Мила…» Ужасно… Мне было очень трудно. Но я терпела. Я не знала, как быть. Я догадывалась, что это Марина. Но не могла доказать. Хотела поговорить… вот с Женей. Но она смотрела на меня всегда так неприветливо. Никто из вас не общался со мной. Мне казалось, что вы все меня не любите. Не знаю почему, но это было так.
Два месяца я пролежала в больнице… Меня ударили по голове… Впрочем, я совсем не собираюсь рассказывать о себе…
Не знаю, как другие, а я, слушая Милу, чувствовала себя все больше и больше виноватой. Я подозревала ее действительно. А почему? Потому что у нее волосы были острижены под машинку? Потому что у нее длинный нос? (Кстати, теперь, когда отросли волосы, он стал короче.) Потому что пропажи начались с ее прихода к нам? Да что говорить — плохо я разбираюсь в людях.
Вот Марина — ведь она мне нравилась. А как быстро она стала мне чужой. Даже как-то слишком быстро и слишком легко. Настоящего огорчения я не испытывала. Почему?! Не было и настоящего возмущения.
Оно начало расти здесь, сейчас, когда я поняла, что Марина не только воровала, но и подстраивала все так, чтобы подозревали Милу. Подумать только — она «работала» над этим, строила стратегические планы…
Возмущение мое дошло до высшей точки. Это уже была злость, бешеная злость. Как только Мила замолчала, я вскочила и, ничего не говоря, пошла к Марине. Не знаю, что увидела она на моем лице. Я еще ничего не сделала, не знаю даже, что я хотела сделать. Марина вдруг пронзительно завизжала. Валя бросился ко мне и схватил за руки…
В этот момент дверь открылась, и вошел милиционер. Я не сразу поняла, что это Семенов в форме.
— Проводите общее собрание? — спросил Семенов с легкой насмешкой в голосе. — Разрешите?
Он сел и тотчас вскочил. Рыжие глаза его засияли, стали золотыми, и, протягивая руки, он пошел к Миле.
— Товарищ… Товарищ Люда! Рад вас видеть живой-здоровой. Как вы сейчас?
— Спасибо. Все в порядке. Видите — починили.
— На суде вас не было.
— Тогда я еще не вставала.
— Вы в курсе? Одному пять, другому три.
— Спасибо, я знаю. Мне все сообщили.
Мы слушали этот странный диалог с раскрытыми ртами. Семенов заметил наше удивление.
— Вы даже не знаете, товарищи, какая девушка находится среди вас… — начал Семенов.
— Я очень прошу вас, не надо ничего про меня… — прервала его Мила.
— Хорошо, я не буду рассказывать. Я просто хотел сказать, что вы очень храбрая девушка!
Мила поднялась, будто хотела уйти, но тут же села.
— Все, все… — успокоил Семенов Милу. — Продолжайте, не буду вам мешать, буду слушать.
И он пододвинул свой стул.
Но у нас все было сказано, говорить дальше на тему, что воровать, лгать, клеветать — грех, было уж ни к чему. Я потянула Семенова за рукав и спросила тихо:
— Мы уже знаем кто, что нам теперь делать?
— А свидетели есть — два человека? — громко спросил Семенов. — Только один? Я же вам говорил — надо двоих.
Все напряженно молчали. Марина сидела в картинной позе, опираясь лбом на кончики пальцев. Лицо ее выражало обиду и презрение.
Итоги подвела на правах старшей Софья Васильевна.
— Надеюсь, вы понимаете, — она обращалась к Марине, — что работать с вами нам будет неприятно?
— Так же, как и мне с вами, — отрезала та.
Разговор был окончен. Давно кончился и рабочий день. Мы с Валей и Валюшей вышли первыми. Софья Васильевна еще говорила с Милой и Семеновым. Марина шумно швыряла в корзинку бумаги из ящиков своего стола.
Мы шли и молчали. Что-то мешало мне, томило, тянуло назад.
— Что же случилось с Милой… За что ее и кто? — спросил Валя.
Я уже знала все из полуминутного разговора с Семеновым. Ночью Мила бросилась на помощь женщине, у которой двое парней рвали из рук сумку. Хозяйка сумки кричала, а Мила вцепилась в одного из жуликов. Их успели задержать. По словам Семенова, «крайняя смелость ее поступков и полная неосторожность привели к удару тяжелым предметом». Кажется, Семенов и вел
