Несмотря на все обычаи, решили вешать заново... Помост поправили и вновь возвели на него несчастных упавших.
И герой войны с Наполеоном полковник Муравьев-Апостол сказал, вновь поднимаясь на помост: «Проклятая земля, где не умеют ни составить заговора, ни судить, ни вешать!» Под барабанную дробь опять затянули шеи веревками. На этот раз успешно.
Остальные участники осуждены были на каторжные работы, разжалованы в солдаты, утеряли дворянство. Вчерашние блестящие гвардейские офицеры очутились на рудниках в Сибири.
Все царствование Николая знатные родственники униженно просили помиловать декабристов. Но царь не слушал молений.
И когда одиннадцать женщин — жены и невесты осужденных — посмели отправиться вслед за мужьями в Сибирь, Николай постарался. Согласно закону о ссыльнокаторжных, аристократки потеряли не только привилегии дворянства, но и самые обычные гражданские права.
Общество должно было уяснить раз и навсегда — власть непреклонна.
И общество уяснило. Ретиво отреклось от мятежников. Даже предалось спасительному сарказму:
В Париже сапожник, чтоб барином стать,Бунтует — понятное дело.У нас революцию делает знать —В сапожники что ль захотела?
— написала вчерашняя знакомая страдальцев — графиня Ростопчина.
После подавления мятежа Николай хорошо усвоил главный урок управления Россией. Урок, который он будет пытаться передать сыну.
«В Европе Государь должен обладать искусством быть то лисою, то львом. — Так учил политиков генерал Бонапарт. — В России — только львом».
Разгром декабристов стал концом политической роли гвардии.
С походами гвардии на дворец было покончено. Теперь покорная гвардия усердно занималась учениями. Николай сделал гвардию, похожей на балет.
И, как это ни смешно, балет — похожим на гвардию.
Когда ставили балет «Восстание в серале», кордебалет должен был изображать янычар. Николай повелел научить балерин обращению с саблей. В балет были посланы унтер-офицеры. Балерины восприняли это как шутку. Но Николай не терпел невыполнения приказов, даже балеринами. Царь был серьезен. Была холодная зима. Царь повелел сообщить, что нерадивых будут выгонять на мороз — заниматься на холоде — в балетных туфлях. Нерадивых больше не было. Даже среди балерин.
Его приказ. Теперь муха не могла пролететь без его на то повеления.
В Летнем саду, на середине лужайки стоял караульный — гвардеец с ружьем И Николай однажды поинтересовался: «Зачем он тут стоит и что он тут охраняет?». Никто не мог ответить. Наконец нашелся старик — генерал-адъютант свиты. Он и вспомнил рассказ своего отца. Однажды Великая Екатерина прогуливалась по Летнему саду и увидела первый подснежник, пробившийся из-под снега. Она попросила, чтоб цветок охраняли, пока она продолжит прогулку. И так как императрица приказа не отменила, на этом месте полстолетия ставили часового.
Николаю рассказ очень понравился. И он пересказал эту историю тогдашнему послу в России Бисмарку. Добавив, что в дни великого наводнения в Петербурге часовые, которых не сняли с постов, безропотно тонули в наступавшей стихии.
Приказ русского самодержца — приказ навсегда. И это должны были теперь понимать не только простые солдаты, но и вся страна.
И Бисмарку эта история тоже очень понравилась. Таков был человек, под властью которого России предстояло прожить тридцать лет.
И тридцать лет суждено было Александру быть наследником престола.
Глава третья. ИМПЕРИЯ ОТЦА
СОЗДАНИЕ ТАЙНОЙ ПОЛИЦИИ
Новый император, к которому опрометчиво относились с таким пренебрежением, становится одним из самых грозных царей в русской истории. Покончив с ролью гвардии, Николай сделал печальный вывод. Все правительства, которые были до него, не знали что творится в собственной столице.
Заговор и убийство его деда Петра III, заговор и убийство отца Павла I.
В них участвовало множество людей, но несчастные самодержцы узнавали о беде только в свой последний час. Несколько лет существовал заговор декабристов. Но восстание так и не предотвратили, и оно могло оказаться губительным для династии. Прежняя тайная полиция в России, говоря словами Николая, «доказала свое ничтожество».
И Николай решает создать новую эффективнейшую тайную полицию. И все будущие русские спецслужбы выйдут из-под николаевской шинели.
Царь задумывает учреждение, которое должно было уметь не только обнаруживать созревший заговор, но и сигнализировать о его зарождении, которое должно было не только узнавать о настроениях в обществе, но уметь дирижировать ими. Учреждение, способное убивать крамолу в зародыше. Карать не только за поступки, но за мысли. Так в недрах Императорской канцелярии создается Третье отделение.
Граф Александр Христофорович Бенкендорф был тот самый гвардейский генерал, написавший императору Александру I донос на декабристов, с некоторыми из которых граф приятельствовал. Этот донос был обнаружен в бумагах покойного царя — донос, оставленный им без внимания. Его прочел новый император. И Николай оценил труд графа. Бенкендорф приглашен был участвовать в создании Третьего отделения. И вскоре граф — новый любимец нового государя — назначается главой («Главноуправляющим») Третьего отделения.
Главноуправляющий граф Бенкендорф докладывал и подчинялся только государю. Более того — все министерства контролируются Третьим отделением.
Петербург не сразу понял всеобъемлющие задачи очень серьезного учреждения.
Было только известно, что, объясняя задачи таинственного Третьего отделения, государь протянул Бенкендорфу платок и сказал: «Осушай этим платком слезы несправедливо обиженных».
Общество аплодировало.
Но уже вскоре столица поняла: прежде чем осушать слезы на глазах невинных, граф Бенкендорф решил вызвать обильные слезы на глазах виновных. И не только виновных, но и тех, кто мог быть виноват.
Штат самого Третьего отделения был обманчиво мал — несколько десятков человек. Но ему было придано целое войско. Французским словом «жандарм» стали именоваться грозные силы русской тайной полиции... При Третьем отделении был создан Отдельный корпус жандармов. И главноуправляющий Третьего отделения стал шефом этих войск политической полиции.
Но и это было лишь вершиной мощного айсберга. Главная сила Третьего отделения оставалась невидимой. Это были тайные агенты. Они буквально опутывают страну — гвардию, армию, министерства. В блестящих петербургских салонах, в театре, на маскараде и даже в великосветских борделях — незримые уши Третьего отделения. Его агенты — повсюду.
Осведомителями становится высшая знать. Одни — ради карьеры, другие — попав в трудное положение: мужчины, проигравшиеся в карты, дамы, увлекшиеся опасным адюльтером.
«Добрые голубые глаза» — описывал Бенкендорфа современник.
Добрые голубые глаза начальника тайной полиции теперь следили за всем. Случилось невиданное: государь разрешил Бенкендорфу сделать замечание любимому брату царя, великому князю Михаилу Павловичу, за его опасные каламбуры. И, обожавший острить, великий князь пребывал в бессильной ярости.
Служба в тайной полиции считалась в России весьма предосудительной. Но Николай заставил служить в Третьем отделении лучшие фамилии. И, чтобы голубой мундир жандармов стал почетным в обществе, он часто сажал графа Бенкендорфа в свою коляску во время прогулок по городу. С каждым годом Николай «с немецкой выдержкой и аккуратностью затягивал петлю Третьего отделения на шее России», — писал Герцен. Вся литература была отдана под крыло тайной полиции. Царь знал: с острых слов начинались мятежи в Европе.
Николай запретил литераторам не только ругать правительство, но даже хвалить его. Как он сам говорил: «Я раз и навсегда отучил их вмешиваться в мою работу».
Был принят беспощадный цензурный устав. Все, что имело тень «двоякого смысла» или могло ослабить чувство «преданности и добровольного повиновения» высшей власти и законам, безжалостно изгонялось из печати. Места, зачеркнутые цензурой, запрещено было заменять точками, чтобы читатель «не впал в соблазн размышлять о возможном содержании запрещенного места».
В сознание русских литераторов навсегда вводилась ответственность за печатное слово. Причем эта ответственность — была не перед Богом, не пред совестью, но перед императором и государством Право автора на личное мнение, отличное от государева, объявлялось «дикостью и преступлением».
И постепенно русские литераторы перестали представлять себе литературу без цензуры. Великий страдалец от цензуры, свободолюбец Пушкин искренне писал:
...Не хочу прельщенный мыслью ложнойЦензуру поносить хулой неосторожной.Что можно Лондону, то рано для Москвы.
Последняя строчка стала почти пословицей... Цензорами работали знаменитые литераторы — великий поэт Тютчев, писатели Аксаков, Сенковский и другие.
