— Чудак, обижается, — сказал Гусев, и крикнул марсианину, — да плюнь ты на свои Чёртовы кактусы, будет тебе орать, тудыть твою в душу.
— Алексей Иванович, перестаньте ругаться, он не понимает по-русски. Сядьте, иначе он не подойдёт.
Лось и Гусев сели на горячий грунт. Лось стал показывать, что хочет пить и есть. Гусев закурил папиросу, сплюнул. Марсианин некоторое время глядел на них, и кричать перестал, но всё ещё сердито грозил длинным, как карандаш, пальцем. Затем, отвязал от седла мешок, кинул его в сторону людей, поднялся кругами на большую высоту, и быстро ушёл на север, скрылся за горизонтом.
В мешке оказались две металлические коробки и плетёная фляжка с жидкостью. Гусев вскрыл коробки ножом, — в одной было сильно пахучее желе, в другой, — студенистые кусочки, похожие на рахат-лукум. Гусев понюхал:
— Тьфу, сволочи, что едят.
Он вытащил из аппарата корзину с провизией, набрал сухих обломков кактуса и запалил их. Поднялся лёгкой струйкой жёлтый дымок, кактусы тлели, но жара было много. Разогрели жестянку с солониной, разложили еду на чистом платочке. Ели жадно, только сейчас почувствовали нестерпимый голод.
Солнце стояло над головой, ветер утих, было жарко. По оранжевым кочкам прибежала ящерица. Гусев кинул ей кусочек сухаря. Она поднялась на передних лапах, подняла треугольную рогатую головку, и застыла, как каменная.
Лось попросил папироску и прилёг, подперев щеку, — курил, усмехался.
— Алексей Иванович, знаете, — сколько времени мы не ели?
— Со вчерашнего вечера, Мстислав Сергеевич, перед отлётом, я картошки наелся.
— Не ели мы с вами, друг милый, двадцать три, или двадцать четыре дня.
— Сколько?
— Вчера в Петербурге было 18 августа, — сказал Лось, — а сегодня в Петербурге 11 сентября: вот чудеса какие...
— Этого, вы мне голову оторвите, я не пойму, Мстислав Сергеевич.
— Да, этого и я хорошенько-то не понимаю — как это так. Вылетели мы в семь. Сейчас — видите — два часа дня. Девятнадцать часов тому назад мы покинули землю, — по этим часам. А по часам, которые остались у меня в мастерской — прошло около месяца. Вы замечали, — едете вы в поезде, спите, поезд останавливается, вы либо проснётесь от неприятного ощущения, либо во сне вас начинает томить. Это потому, что, когда вагон останавливается — во всём вашем теле происходит замедление скорости. Вы лежите в бегущем вагоне, и ваше сердце бьётся и ваши часы идут скорее, чем если бы вы лежали в недвигающемся вагоне. Разница неуловимая, потому что скорости очень малы. Иное дело — наш перелёт. Половину пути мы пролетели почти со скоростью света. Тут уже разница ощутима. Биение сердца, скорость хода часов, колебание частиц в клеточках тела — не изменились по отношению друг друга, покуда мы летели в безвоздушном пространстве: — мы составляли одно целое с аппаратом, всё двигалось в одном с ним ритме. Но, если скорость аппарата превышала в пятьсот тысяч раз нормальную скорость движения тела на земле, то скорость биения моего сердца один удар в секунду, — если считать по часам, бывшим в аппарате, — увеличилась в пятьсот тысяч раз, то есть — моё сердце билось во время полёта пятьсот тысяч ударов в секунду, считая по часам, оставшимся в Петербурге. По биению моего сердца, по движению стрелки хронометра в моём кармане, по ощущению всего моего тела — мы прожили в пути десять часов сорок минут. И это на самом деле — были десять часов сорок минут. Но по биению сердца петербургского обывателя, по движению стрелки на часах Петропавловского собора — прошло со дня нашего отлёта три с лишком недели. Впоследствии можно будет построить большой аппарат, снабдить его на полгода запасом пищи, кислорода и ультралиддита, и предлагать каким-нибудь чудакам: — вам не нравится жить в наше время, — войны, революции, мятежи — хаос. Хотите жить через сто лет? Для этого нужно только запастись терпением на полгода, посидеть в этой коробке, но зато — какая жизнь? Вы перескочите через столетие. И отправлять их со скоростью света на полгода в междузвёздное пространство. Поскучают, обрастут бородой, вернутся, а на земле — золотой век. И школьники учат: — сто лет тому назад вся Европа была потрясена войнами и революциями. Столицы мира погибли в анархии. Никто ни во что и ничему не верил. Земля ещё не видела подобных бедствий. Но вот, в каждой стране стало собираться ядро мужественных и суровых людей, они называли себя «Справедливыми». Они овладели властью, и стали строить мир на иных, новых законах — справедливости, милосердия и законности желания счастья, — это, в особенности, важно, Алексей Иванович: — счастье. А ведь всё это так и будет, когда-нибудь.
Гусев охал, щёлкал языком, много удивлялся:
— Мстислав Сергеевич, а как вы думаете насчёт этого питья — мы не отравимся? — Он зубами вытащил из марсианской плетёной фляжки затычку, попробовал жидкость на язык, сплюнул: — пить можно. — Хлебнул, крякнул. — Вроде нашей мадеры, попробуйте.
Лось попробовал: жидкость была густая, сладковатая, с сильным запахом мускатного ореха. Пробуя, они выпили половину фляжки. По жилам пошло тепло и особенная, лёгкая сила. Голова же оставалась ясной.
Лось поднялся, потянулся, расправился: хорошо, легко, странно было ему под этим иным небом, — несбыточно, дивно. Будто он выкинут прибоем звёздного океана, — заново рождён в неизведанную, новую жизнь.
Гусев отнёс корзину с едой в аппарат, плотно завинтил люк, сдвинул картуз на самый затылок:
— Хорошо, Мстислав Сергеевич, не жалко, что поехали.
Решено было опять пойти к берегу и побродить до вечера по холмистой равнине. Весело переговариваясь, они пошли между кактусами, иногда перепрыгивали через них длинными, лёгкими прыжками. Камни набережного откоса скоро забелели сквозь заросль.
Вдруг, Лось стал. Холодок омерзения прошёл по спине. В трёх шагах, у самой земли, из-за жирных листьев глядели на него большие, как лошадиные, полуприкрытые рыжими веками глаза. Глядели пристально, с лютой злобой.
— Вы что? — спросил Гусев, и тоже увидел глаза. И, не размышляя, сейчас же выстрелил в них, — взлетела пыль. Глаза исчезли.
— Вон он! — Гусев повернулся и выстрелил ещё раз в низко — по земле — стремительно бегущее животное: — углами подняты восемь ног, бурое, редкополосое, жирное тело. Это был огромный паук, какие на земле водятся лишь на дне моря. Он ушёл в заросль.
ЗАБРОШЕННЫЙ ДОМ
От берега до ближайшей кущи деревьев Лось и Гусев шли по горелому, бурому праху, — перепрыгивали через обсыпавшиеся, неширокие каналы, огибали высохшие прудки. Кое-где, в полузасыпанных руслах, из песка торчали ржавые рёбра барок. Кое-где на мёртвой, унылой равнине поблёскивали выпуклые диски, — крышки. Пробовали их поднимать, — они оказались привинченными. Отсвечивающие пятна этих дисков тянулись от зубчатых гор по холмам к древесным кущам, к развалинам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
