То была сущая правда… Мало кому приходилось встречать столь захватывающую братскую любовь.
В Намюре дон Хуан Австрийский, незаконнорожденный брат Филиппа II и губернатор Нидерландов, принял Маргариту с особым почетом. За полгода до этого он побывал инкогнито в Париже. Благодаря помощи испанского посла ему удалось проникнуть во французский двор, где в тот вечер давали бал, и не узнанным увидеть королеву Маргариту, о которой говорила вся Европа. Само собой разумеется, он в нее влюбился, хотя молнии, сверкавшие в ее взоре, его немного напугали. После бала впавший в задумчивость дон Хуан признался друзьям:
— Она обладает скорее божественной, нежели человеческой, красотой, но в то же время она создана для погибели мужчин, а не для их спасения…
Маргарита знала это и рассчитывала использовать свои опасные чары, чтобы заручиться благожелательным нейтралитетом дона Хуана в тот момент, когда герцог Анжуйский попытается совершить в стране переворот.
В Намюре она надела парчовое платье, «которое облегало ее самым бесстыднейшим образом, а декольте обнажало грудь до самых кончиков нежно-розовых сосков». Но незаконнорожденный сын Карла Пятого повел себя крайне настороженно; по его указанию были устроены пышные празднества, играли скрипки, исполнялись торжественные мессы с участием певчих, но сам он проявлял совершенно неожиданную для Маргариты сдержанность. Она была готова к тому, чтобы ответить «да», а ее ни о чем не просили. Крайне разочарованная, она двинулась дальше по пути в Спа, продолжая в каждом городе, который она проезжала, агитировать против испанцев.
— Поднимайте мятеж, — говорила она местной знати, — и призывайте на помощь герцога Анжуйского!
Результаты оказались сверх всякого ожидания. «Никогда еще ни одному дипломату не удавалось во время непрерывных увеселений и чествований справиться с поставленными перед ним задачами», — писал Б. Целлер. В результате ее деятельности очень скоро в стране начались сильнейшие волнения. В Льеже ей оказали горячий прием фламандские и немецкие сеньоры, которые устроили в ее честь грандиозные празднества. Кончилось тем, что у нее не было времени доехать до Спа, который находился в семи лье, и она приказала привозить ей целебную воду в бочках…
Все шло как нельзя лучше, когда из письма своего горячо любимого брата она узнала, что королю донесли о ее переговорах с фламандцами. Придя в неописуемую ярость, он предупредил об этом испанцев, надеясь, что они арестуют Маргариту как заговорщицу.
Когда дело касалось его сестры, Генрих III мгновенно превращался в жертву самой необузданной ревности, и потому это был первый и единственный случай, когда французский монарх хотел бы видеть дочь Франции пленницей чужестранного короля.
Насмерть перепугавшаяся Маргарита предупредила об опасности своих фрейлин, приказала им оставить на месте весь багаж, платья, подарки, украшения, драгоценности и готовиться к отъезду с минуты на минуту; затем она спешно посетила нескольких друзей, поддерживающих герцога Анжуйского, которые дали ей лошадей. Через два часа Маргарита и вся ее свита во весь опор мчались в сторону Франции.
Вечером беглянки, измученные и покрытые пылью, добрались до города Юи, находящегося в семи лье от Намюра. Едва устроились на ночлег, как по городу разнесся звук набата. Все кинулись к окнам и с ужасом увидели, как горожане, выстроившись рядами поперек улиц, нацеливают пушку на дом, где находятся беглецы. Запаниковавшие дамы подумали, что фламандцы собираются их убить, и всю ночь глаза не сомкнули. «Наутро, — пишет Маргарита в своих „Мемуарах“, — нам дали выйти на улицу, вдоль которой выстроились вооруженные люди. Отсюда мы отправились в Динан, где должны были переночевать следующую ночь и где, к несчастью, именно в этот день горожане выбрали новых бургомистров, что-то вроде консулов в Гаскони или эшевенов во Франции. По этому поводу весь город буйствовал, все были пьяны, не было ни одного знакомого магистрата, в общем, кругом царил хаос. И вдруг, увидев нас, все заволновались, побросали стаканы, начали искать оружие и в полной суматохе, вместо того чтобы открыть, стали закрывать заставы».
При виде этого войска пьяниц, надвигавшегося с глухим рычанием, дамы задрожали. Тогда Маргарита одна выступила вперед и потребовала тишины таким властным тоном, что шум сразу стих:
— Я — сестра короля Франции, — сказала она. Пошатывавшаяся толпа замерла в изумлении.
— А теперь приведите сюда бургомистров. Пришли бургомистры. Они были еще пьянее, чем все остальные. Невнятно бормоча, они отвешивали бесконечные поклоны и извинялись за плохой прием со стороны жителей города и в конце концов проводили Маргариту и ее свиту к дому, в котором путешественницы провели ночь.
А горожане, утомленные бурными событиями, разошлись по домам, распевая непристойные куплеты.
* * *
После пяти дней не менее оживленного путешествия измученные беглянки прибыли наконец в Ла-Фер, город, принадлежавший герцогу Анжуйскому. Франциск был уже там и ждал с нетерпением сестру. В тот же вечер, влюбленные больше, чем когда бы то ни было, они снова отдались своим излюбленным запрещенным играм.
Опасаясь встречи, которая их ждала у короля, они не спешили покинуть город, живя в нем, как обычные влюбленные: «ложились в одну постель, нежно прижавшись друг к другу, на глазах у горничных», при всех обнимались без малейшего стыда. Франциск пережил там лучшие часы своей жизни. «Он без конца, — пишет Маргарита, — повторял мне: „О, моя королева, как мне хорошо с вами. Мой Бог, быть рядом с нею — это ли не рай со всеми его наслаждениями, а там, откуда я прибыл, сущий ад, кишащий фуриями и полный страданий“.
И она добавляет:
«Мы провели там около двух месяцев, которые пронеслись, как два кратких дня, и были постоянно счастливы?
В течение этих двух месяцев множество сеньоров из Фландрии посещали Франциска в Ла-Фере и осуществляли кое-какие приготовления к походу против дона Хуана Австрийского. И каждому, кто его посещал, герцог дарил в качестве сувенира золотую медаль, на которой были изображены его собственный профиль и профиль сестры.
Но всему, даже самому прекрасному, приходит конец. Маргарита должна была вернуться ко двору. Как ни странно, ее там прекрасно встретили, и Генрих III с присущим ему цинизмом очень пожалел сестру за вес, что ей пришлось пережить, возвращаясь из Фландрии…
На другой день прибыл герцог Анжуйскнй. И его король встретил очень ласково, и все готовы были подумать, что в королевской семье наконец воцаряется мир, тогда как на самом деле она была на пороге новой драмы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
