— Ну, другая гадость, — Николай нерешительно попробовал и вдруг набросился на хрустящие соленые штучки, как собака весной на траву — с бессознательной жадностью. Голова начала проясняться, спадала боль.
Кудрявая прибежала, принесла кульком свернутый лист с кучей плодов; Колька, морщась от уходящей боли, смотрел на нее. Потрясающая эстетика движений… Ох, что за аппетит, чертовщина!
Они ели так, что треск стоял кругом, — охмелели и развеселились. Володя проговорил:
— Сиги. Необыкновенно вкусны с белым столовым вином, смотри нумер 1250…
Колька захохотал, брызнув оранжевой плодовой мякотью.
— Это сиги, а снетки?..
— «Привозятся в Петербург только морожеными. Это — самая мелкая рыба…». И дальше: «их совсем не потрошат, промыв только как можно лучше, осушить на салфетке».
— Ох-ха-ха! — заходился Колька. — Отлично! «К каждой книге приложен следующий мой штемпель!»
Хорошо! Будто они сидели в уютной кухне Клавдии Ивановны, Володькиной матери, и он, забавляясь, цитировал на память целые страницы из книги «Подарок молодым хозяйкам, или Средство к уменьшению расходов» — толстый золоченый корешок красовался на полке, рядом с эмалевыми вместилищами для круп…
Девушка наблюдала за ними внимательно.
— Ну, посмеялись, и к делу. Задаем вопросы, Вовк? Х-м… — Он заговорил на раджана, слушая свой голос: — Прохладного полудня тебе… — Ничего, получалось на раджана. — Мы не знаем твоего имени.
— Нанои мое имя. И вам прохладного полудня.
«Нанои — рыжая белка», — перевел Николай. — Подходящее имя.
— Скажи, Нанои, кто, из какой касты поможет нам, сопроводив нас к Железной дыне? Мы хотим отправиться туда с возможной поспешностью.
Она досмотрела еще внимательней.
— О, да ты воистину Адвеста… Тебе ведомы касты?
Он покраснел. «Адвеста» — шустрый, ловкий. Прилепили кличку! Но, действительно, названия каст сами поднялись из памяти: Управляющие Равновесием, Воспитатели, Врачи, Наблюдающие небо, Художники, Певцы, Кузнецы… Он повторил их по-русски, Володя поспешно чиркал карандашом, записывая. Почему-то Володя ничего не знал о кастах — странно. Нанои с интересом поглядывала на бумагу. Потрогала тонким пальцем обложку и сказала:
— О вас печется Брахак, Управляющий, и Ахука, Наблюдающий небо. Жара спадет через одну дюжинную, и, взяв птиц, они вас сопроводят.
Колька решил, что «взять птиц» — технический термин, вроде нашего «поехать на Красной стреле».
— Ты — Врач, Нанои. Позволишь ли ты теперь везти Раф-фаи к Железной дыне? Далекий и трудный путь.
— Он здоров, — послышался тихий ответ. — У Железной дыни я дам ему бахуш последний раз.
— Мое лицо обращено к тебе, как к звезде восхода, — он неуверенно выговорил формулу наибольшей благодарности. — Рафаил совсем, совсем здоров?
— Совсем, совсем, совсем! — Она сердито отвернулась.
Колька пожал плечами. Володя сказал:
— Посмотри, у Рафы и лицо стало розовое… Невероятно! — Счастливо улыбаясь, он перелистывал дневник. — Я подготовил вопросник.
Володя читал свои заметки, Колька переводил. Нанои отвечала. Народ именуется Раджана, как и язык (пение у Памяти называется «нарана-на»). Городов, точнее поселений, имеется дюжина дюжин приблизительно. Доподлинно это известно Наранам… На вопрос, едят ли здесь мясо, ответ был кратким, с оттенком брезгливости, — не едят.
Это походило на Индию, и Колька приободрился, но дальше следовало спросить: кто ваши боги? Слова «бог» и любого другого аналогичного понятия в словаре не оказалось. Религия, вера, культ, поклонение — тщетно… Колька с досадой покряхтел. В языке не было даже глагола «верить».
— Кто создал людей — нашелся Бурмистров.
Ответ был странный: «Людей создало Равновесие».
— Кто создал Равновесие, Врач Нанои?
— Раджаны, — ответила девушка с явным удивлением.
— М-да, — сказал Володя, — кольцовка… Спроси-ка, кто создал касты?
По-видимому, девушка теряла терпение. Ответом был вопрос:
— Разве в вашем Равновесии все Головастые делают одно?
Очень кстати разговор прервался. Опрокинулась корзинка, и на траву вывалился нардик — розовый клубок, — с писком пополз, таращась мокрым глазом посреди спины…
— Вовка, слушай… Они поклоняются этим вот и Наранам! В них все дело, я точно говорю, давай о них выспрашивать, а?
Но у Бурмистрова были свои соображения.
— Кто создал землю, животных, растения? — спросил он.
Ответ был туманный: «Предлежащие Равновесия». Отвечая, Нанои смотрела на Кольку — длинными, мохнатыми, мрачными глазами — так, что становилось жутко. Взгляд из-под высокого выпуклого лба, коричнево-красный рот, — она была чуждо, дико, непонятно красива, и Колька сказал по-русски:
— Эй, ты бы не смотрела так, а?
— Говори со мной по-нашему, Адвеста…
Володя быстро спросил:
— Какое расстояние от северной до южной границы Равновесия?
— Дюжина, шестикратно помноженная, шагов.
Колька понял, что «шестикратно помноженная» означает шестую степень.
— …Степени, три миллиона шагов, примерно две тысячи километров, — записывал Володя. — М-да, обширный район, не спрячешь…. Ты понял, что Равновесием они называют страну?
— Которая создала людей, землю и животных… Путаемся мы в синонимах, Володя.
Нанои вдруг исчезла, как тень. Без шороха. Нардик пищал в своей корзинке. Прежде им было невдомек — посмотреть и разобраться, что она была вовсе не плетеная. Это был лист — цельный, выросший заодно с крышкой. И стол, на котором лежал Рафаил, успел с вечера врасти в новый цоколь — следы обреза почти заровнялись…
— Ну что — Земля? — спросил Володя.
Колька махнул рукой.
Нанои вернулась, опять раздала бахуш. Колька спросил, что за твари? Она ответила: «Белые муравьи». Володя сказал, что белыми муравьями обычно называют термитов, которые с муравьями не состоят в родстве.
— Спрашиваем дальше, Николай… а, вот что. Прежде они видели белокожих людей, огнестрельное оружие, тканую одежду?
Ответ был категорический: не видели. Ни людей, ни таких железных предметов, ни громыхающих предметов, ни одежды из тончайших лиан. Нет. Никто никогда не упоминал, и в песнях не пел, нет.
Следующий вопрос был о Наране.
— Нанои, мы хотим понять… — начал Колька.
— Она перебила:
— Ты называй меня «Мин», Адвеста.
— Другое имя твое?
— Другое, Адвеста. Для прангама.
Это переводилось: «тот, кого я жажду».
Володя кашлянул деликатно. Колька сидел багровый, теребил бороду, как идиот. Он был вовсе не так робок, но эта высокомерная простота накладывалась на непонятность всего происходящего. Слишком много непонятного, и все выпадало из привычных схем, подчинялось чужим алгоритмам, и даже в любви здесь объяснялись не по-нашему, и Колька понимал, что Нанои совсем не дикарка и не распущенная баба — просто здесь все по-другому.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
