Читаем без скачивания Русские сказки - Максим Горький

– Мириться хотите.

Удивились Кузьмичи.

– Как это вы догадались?

А Лукичи ухмыляются, говорят:

– Да ведь мы сами – тоже за этим! Уж больно дорого война стоит.

– Вот это самое!

– Хоть вы и жулики, однако давайте жить мирно, а?

– Хоша вы тоже – воры, но мы согласны!

– Давайте жить по-братски, ей-богу – дешевле будет!

– Идёт!

Радостно стало всем, пляшут, скачут, точно бесноватые, костры развели, девиц друг у друга умыкают, коней крадут и кричат друг другу, обнимаясь:

– Братцы, милые, хорошо-то как, а? Хотя вы и... так сказать...

А Кузьмичи в ответ:

– Родимые! Все мы – одна душа и едино суть. Хоша вы, конечно, и того... ну – ладно!

С той поры живут Кузьмичи с Лукичами тихо, мирно, военное дело вовсе забросили и грабят друг друга легонько, по-штатски.

Ну, а купечество, как всегда, живёт по закону божию...

Лежит смиренно упрямый человек Ванька под поветью, наработался, навозился – отдыхает. Прибежал к нему боярин, орёт:

– Ванька, вставай!

– А для чё?

– Айда Москву спасать!

– А чего она?

– Поляк обижает!

– Ишь, пострел...

Пошёл Ванька, спасает, а бес Болотников кричит ему:

– Дурова голова, чего ты на бояр даром силу тратишь, подумай!

– Я думать не привычен, за меня святые отцы-монахи больно хорошо думают, – сказал Ванька.

Спас Москву, пришёл домой, глядит – повети нет.

Вздохнул:

– Эки воры!

Лёг на правый бок для хороших снов, пролежал двести лет, вдруг – бурмистр бежит:

– Ванька, вставай!

– Чего оно?

– Айда Россию спасать!

– А кто её?

– Бонапарат о двенадцати языках!

– Ишь его как... анафема!

Пошёл, спасает, а бес Бонапарат нашёптывает ему:

– Чего ты, Ваня, на господ стараешься, пора бы те, Ванюшка, из крепостной неволи выйти!

– Сами выпустят, – сказал Ванька.

Спас Россию, воротился домой, глядит – на избе крыши нет.

Вздохнул:

– Эки псы, всё грабят!

Пошёл к барину, спрашивает:

– А что, за спасение России ничего не будет мне?

А барин его спрашивает:

– Хошь – выпорю?

– Нет, не надо! Спасибо.

Ещё сто лет поработал да проспал; сны видел хорошие, а жрать нечего. Есть деньги – пьёт, нет денег – думает:

«Эхма, хорошо бы выпить!..»

Прибежал стражник, орёт:

– Ванька, вставай!

– Ещё чего?

– Айда Европу спасать!

– Чего она?

– Немец обижает!

– И что они беспокоятся, тот да этот? Жили бы...

Пошёл, начал спасать – тут ему немец ногу оторвал. Воротился Ванька на одной ноге, глядь – избы нет, ребятишки с голоду подохли, на жене сосед воду возит.

– Ну и дела-а! – удивился Ванька, поднял руку, затылок почесать, а головы-то у него и нету!

В славном городе Мямлине жил-был человечек Микешка, жил не умеючи, в грязи, в нищете и захудании; вокруг него мерзостей потоки текут, измывается над ним всякая нечистая сила, а он, бездельник, находясь в состоянии упрямой нерешительности, не чешется, не моется, диким волосом обрастает и жалуется ко господу:

– Господи, господи! И до чего же я скверно живу, до чего грязно! Даже свиньи – и те надо мной смеются. Забыл ты меня, господи!

Нажалуется, наплачется досыта, ляжет спать и – мечтает:

«Хоть бы нечистая сила маленькую какую-нибудь реформишку дала мне смиренства и убожества моего ради! Помыться бы мне, почиститься...»

А нечистая сила ещё больше издевается над ним, исполнение всех естественных законов отложила впредь до прихода «лучших времён» и ежедневно действует по Микешке краткими циркулярами в таком роде:

«Молчать. А виновные в нарушении сего циркуляра подвергаются административному искоренению даже до седьмого колена».

Или:

«Предписывается искренно любить начальство. А виновные в неисполнении сего подвергаются...»

Читает Микешка циркуляры, – озирается, видит: в Мямлине – молчат, в Дрёмове – начальство любят, в Воргороде – жители друг у друга лапти воруют.

Стонет Микешка:

– Господи! Какая это жизнь? Хоть бы что-нибудь случилось...

И вдруг – солдат пришёл!

Известно, что солдат ничего не боится, – разогнал он нечистую силу, запихал он её в тёмные погреба, в глубокие колодцы, загнал в проруби речные, сунул руку за пазуху себе, – вытащил миллион рублей и – солдату ничего не жалко! – даёт Микешке:

– На, получи, убогой. Сходи в баню, вымойся, приберись, будь человеком, – пора!

Дал солдат миллион и ушёл восвояси, будто его и не было!

Прошу не забыть, что это – сказка.

Остался Микешка с миллионом в руках, – чего ему делать? От всякого дела был он издавна циркулярами отучен, только одно умел – жаловаться. Однако пошёл на базар в красный ряд, купил себе кумачу на рубаху да, кстати, и на штаны, одел новую одежду на грязную кожу, шлёндает по улицам день и ночь, будни и праздники, фордыбачит, хвастается, – шапка набекрень, мозги – тоже.

– Я-ста, – говорит, – давно эдак-то мог, да не хотелось. Мы-ста, мямлинцы, народ большой, нам нечистая сила не страшнее блох. Захотелось, и – кончено.

Гулял Микешка неделю, гулял месяц, перепел все песни, какие знал, и «Вечную память» и «Со святыми упокой», – надоел ему праздник, а работать – неохота. И скучно стало с непривычки: всё как-то не так, всё не то, околоточных – нет, начальство – не настоящее, из соседей набрано, трепетать не перед кем – нехорошо, необычно.

Ворчит Микешка:

– Раньше, при нечистой силе, порядку больше было. И улицы вовремя чистили, и на каждом перекрёстке законный городовой стоял. Бывало – идёшь куда-нибудь, едешь, а он приказывает: держи направо! А теперь – куда хошь иди, никто ничего не скажет. Эдак-то на самый край придти можно... Вон, уж некоторые дошли...

И всё скушнее Микешке, всё тошнее. Глядит на миллион, а сам сердится:

– Что мне миллион? Другие больше имеют! Кабы мне сразу миллиард дали, ну, тогда ещё... А то – миллион! Хе! Чего я с ним, с миллионом, исделаю? Теперь даже курица орлом ходит, потому – ей, курице, шестнадцать рублей цена! А у меня всего-на-всё миллион...

Тут обрадовался Микешка, что нашлась причина для привычных жалоб, – ходит по грязным улицам, орёт:

– Давайте мне миллиард! Не могу я ничего! Какая это жизнь? Улицы не чищены, полиции – нет, везде беспорядок! Давайте мне миллиард, а то – жить не хочу!

Вылез из-под земли старый крот и говорит Микешке:

– Дурачок, чего орёшь? У кого просишь? Ведь у себя просишь!

А Микешка – своё:

– Миллиард надобно мне! Улицы не чищены, спички – дороги, порядку нет...

Сказка не кончена, но дальше – нецензурно.

Жила-была баба, скажем – Матрёна, работала на чужого дядю, скажем – на Никиту, с родственниками его и со множеством разной челяди.

Плохо было бабе, дядя Никита никакого внимания на неё не обращал, хотя пред соседями хвастался:

– Меня моя Матрёна любит, – чего хочу, то с ней и делаю! Примерное животное, покорное, как лошадь...

А пьяная, нахальная челядь Никитина ежечасно обижает Матрёну, то – обокрадёт её, то – изобьёт, а то просто, от нечего делать – надругается над ней, но между собою тоже говорит:

– Ну и бабочка Матрёна наша! Такая, что, иной раз, даже жалко её!

Но, жалея на словах, на деле всё-таки продолжали истязать и грабить.

Кроме сих, вредных, окружали Матрёну многие, бесполезные, сочувствуя долготерпению Матрёнину; глядят на неё со стороны и умиляются:

– Многострадальная ты наша, убогая!

Некоторые же, в полном восхищении, восклицали:

– Тебя, – говорят, – даже аршином измерить невозможно, до чего ты велика! И умом, – говорят, – не понять тебя, в тебя, – говорят, – только верить можно!

А Матрёна, как медведица, ломит всякую работу изо дня в день, из века в век, и всё – без толку: сколько ни сработает – дядина челядь всё отберёт. Пьянство вокруг, бабы, разврат и всякая пакость, – дышать невозможно!

Так и жила она, работает да спит, а в свободные минуты сокрушается про себя:

«Господи! Все-то меня любят, все меня жалеют, а настоящего мужчины – нету! Кабы пришёл какой-нибудь настоящий, да взял бы меня в крепкие руки, да полюбил бы меня, бабу, во всю силу, – эдаких бы детей родила я ему, господи!»

Плачет, а больше ничего не может!

Подсыпался к ней кузнец, да не нравился он Матрёне, человек вида ненадёжного, копчёный весь какой-то, характера дерзкого и говорит непонятно, – как будто даже хвастает:

– Только, – говорит, – в идейном единении со мной сможете вы, Матрёша, перейти на следующую стадию культуры...

А она ему:

– Ну, что ты, батюшка, куда ты! Я даже и слов твоих не разумею, к тому же я велика и обильна, а тебя еле видать!

Так и жила. Все её жалеют, и сама себя она жалеет, а толку от этого никакого нет.

И вдруг – герой пришёл. Пришёл, прогнал дядю Никиту с челядью и объявляет Матрёне:

– Отныне ты вполне свободна, а я твой спаситель, вроде Георгия Победоносца со старой копейки!