Непроизвольно в моей памяти тогда возник запомнившийся мне не простой разговор с моим отцом, состоявшийся еще в 1974 году.
Тогда, после срочной службы в Пограничных войсках, я учился в Голицынском Высшем пограничном военно-политическом училище КГБ СССР и, окончив второй курс, приехал домой на летние каникулы.
Разговор о том, как искусственно был организован голодомор на Украине, возник как-то неожиданно: мы тогда ехали с отцом на велосипедах вдоль лесополосы к нему на родину, в почти заброшенное село Сергеевку. Оно было километрах в десяти от станции Новополтавка — нашего поселка.
— Никакого искусственно созданного голодомора на Украине не могло быть, — горячо возражал я тогда своему отцу, который тоже, после раскулачивания его родителей, сам чудом выжил, в полной мере испытав на себе, что такое голод. — Не может партия созданная народом и для народа — уничтожать свой же народ! Это все басни, — доказывал я ему тогда. — Нам в училище преподаватели рассказывали, что голод был не только на Украине, и что виноваты в этом были националистические контрреволюционные силы и кулаки, прятавшие хлеб от народа,… а особенно эти националистические контрреволюционные силы и кулаки зверствовали тогда на Украине — это они спровоцировали на Украине голод!
Тогда я еще не понимал, что мои еще не окрепшие мозги, были подвержены в училище сильнейшему идеологическому и психологическому воздействию: мысль о «самом справедливом строе» и «коммунистических идеалах», которые я должен был с оружием в руках защищать «до последнего вздоха» или «до последней капли крови», настойчиво вдалбливалась в мою, еще не засоренную «вредными идеями», голову. А после окончания такого заведения, «правильное» представление об образе жизни в Советском обществе должно было крепко и надолго закрепиться в моих мозгах. Так оно долго и было: я частенько ставил себя в глупое положение, когда в дискуссиях со старшими по возрасту людьми страстно доказывал им, что более справедливой и более правильной жизни, чем в Советском Союзе, где страной рабочих и крестьян руководит созданная гениальным Лениным мощная руководящая и направляющая сила в виде КПСС, и быть не может.
— Ну, наверное, ты прав,…- после продолжительной паузы сказал мне тогда мой отец, видимо, боясь ставить под сомнение правдивость того, чему учат его сына в таком престижном заведении, как Высшее училище КГБ.
После того, как отца жены его родного брата в 1947 году арестовали и отправили на Калыму за то, что он на работе неосмотрительно нелицеприятно высказался в адрес руководства страны, в принудительном порядке вынуждавшего каждого Советского человека приобретать Государственные облигации, при этом, высасывая из карманов нищего, измученного голодом народа последние гроши, а потом, когда мужа его же старшей дочери — учителя математики и директора школы — как родственника «врага народа», отправили туда же, видимо посчитав, что с лопатой в руках он принесет государству больше пользы чем в школе, мой отец — ветеран войны, до конца жизни боялся сказать что-либо не так или не то, что можно было бы говорить вслух. Он боялся, что его, не дай Бог, кто-нибудь не правильно поймет в разговоре или где-нибудь скажет о нем не то. Он даже боялся, что о нем кто-то может плохо подумать, со всеми вытекающими из этого тяжелыми последствиями.
— Но, — мучаясь от бередивших его душу тяжких мыслей, продолжал он тогда начатую со мной беседу, — когда я вспоминаю свое детство и молодость, то мне, кроме нищеты, голода и войны, и вспомнить нечего.
Он около минуты ехал на велосипеде молча, окунувшись в свои горькие воспоминания и размышляя о чем-то. Затем, словно борясь с собой, он вновь заговорил:
— Жили мы тогда в селе Баштанка у родителей моей мамы, и в том доме, кроме нас — шестерых детей, еще шестеро взрослых было, и был у нас дом под камышом, лошадь и корова с теленком — а назывались мы, как ты говоришь, — «кулаками»…
Запнувшись от волнения, отец замолчал, но через минуту продолжил:
Если бы ты знал, Слава, как это бывает на сердце тяжело, когда ты, твои дед с бабой, мать с отцом, братья и сестры уже пухнуть от голода стали, а к тебе в дом приходит сытая бригада комсомольских активистов вместе с солдатами и перерывает в нем все верх дном в поисках спрятанных продуктов. Я помню, до маразма тогда дело дошло: они из туалета ведрами говно черпали,… кривились от вони, но черпали, до последнего надеясь найти там спрятанные нами деньги и золото… И это у нас! У людей, которые сначала остатками макухи с водой питались — как свиньи, а потом мышей, пока двигаться могли, ловили.
— Такого не могло быть,… это не правда, — сказал я тогда отцу. — Я никогда не поверю, что наша армия использовалась для того, чтобы изымать у голодных людей последний кусок хлеба…
Отец горько усмехнулся.
— Рылись тогда у нас эти солдаты целый день, отца моего и деда Дмитрия они жестоко избивали: требовали, чтобы они указали, где золото спрятали. И с пустыми руками они все равно не ушли: они все наши подушки, чашки и ложки, уходя, с собой тогда забрали. А через неделю нас вообще из дома выгнали,… хорошо еще, что хоть лопату нам тогда удалось с собой унести: мы землянку за Баштанкой вырыли и жили там. Мне тогда всего семь лет было, но я прекрасно помню, как мне все время кушать хотелось, и как мои мама с бабушкой плакать не переставали.
Тогда же, в страшных муках, умер сначала старший брат моей мамы Сергей, а потом, через некоторое время, от истощения умер и дед Дмитрий. В это же время пропала и наша соседка по дому — Соня. Она вечером вышла из землянки, и больше ее никто никогда не видел,… кто-то убил и съел ее, бедняжку — ей тогда лет восемь было. — После некоторого молчания, отец тусклым голосом добавил: — страшное это было время, обезумевшие от голода люди тогда человеческий облик теряли, они буквально охотились за детьми.
— Бандитов и идиотов у нас в стране всегда хватало, — по-прежнему отстаивая невиновность Советской власти в происходящем, непоколебимо твердил я тогда, — это все были перегибы на местах…
Боже, как я был тогда глуп!
А отец не стал со мной спорить и доказывать мне мою неправоту. Он понимал, что помимо его горькой правды, существует еще и другая, с которой ему бесполезно спорить, это та «правда», которая нужна государству, а сын его теперь государственный человек — будущий офицер Пограничных войск КГБ СССР.
…Пауза в разговоре с бабой Килей была продолжительной. Я влил в большой граненый стакан вино, выпил и, вновь обращаясь к ней, спросил:
— Бабуся, а дальше, что было?
— Дальше?.. — окунувшись в воспоминания, баба Киля вновь на несколько секунд замолчала, затем вновь продолжила свой рассказ: — А дальше, когда мы немного оклемались от голода, мы вновь светлое будущее продолжали строить — работали бесплатно в колхозе от зари до зари, как волы. При этом независимо от того, получали мы оплату за свой труд или нет, мы по-прежнему обязаны были платить государству бешеные налоги. Но самое противное было даже не это, а то, что если мы вовремя не сдадим все то, что нам полагалось сдать в виде налогов, то к нам в дом мог запросто прийти любой комсомолец или член сельсовета и с целью взыскания недоимок обшарить весь дом. Он мог избить или забрать любого, а мог и из дома всю семью вместе с детьми на улицу выбросить — за неуплату тех, установленных государством кабальных налогов, даже в лагеря людей отправляли, лет на десять. Бедные люди тогда в постоянном страхе жили и даже вынуждены были шепотом в домах своих между собой разговаривать, чтобы, ни дай Бог, борец за «народное» счастье какой-нибудь не услышал их недовольство жизнью такой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
