Читаем без скачивания Отвертка - Илья Стогоff

Для этого ему необходимо лишь одно. Ему понадобятся дамары… много дамаров… особым образом освященных боевых знамен, под которыми его армии было бы не стыдно воевать и одерживать победы.

И тогда слышавшие его речь пленные китайские солдаты позавидовали своим убитым товарищам. Они прекрасно знали, что за обычай имеет в виду этот сумасшедший тибетский монах.

Церемония освящения знамен была назначена на тот же вечер. Уже за несколько часов до ее начала на главной площади Кобдо было не протолкнуться.

Кочевники сидели вокруг костров и курили ароматные трубки. Ламы низших рангов читали мантры и исполняли ритуальные танцы. Пленные солдаты тихонько выли от ужаса и отчаяния.

Джи-лама вышел к солдатам своей армии лишь с восходом первой звезды. На нем были доспехи из дубленой кожи, такие же, как у древних тибетских владык… красная мантия… расшитый жемчугом шлем с высоким гребнем… Кочевники разглядели его новый наряд, и толпу охватил священный ужас:

– Махакала, бог-мститель, защитник «желтой веры», явился покарать ненавистных китайцев!

Девятьсот девяносто буддийских монахов трубили в морские раковины, били в обтянутые кожей барабаны и гнусавыми голосами распевали древние заклинания.

Площадь была освещена лишь красной в полнеба луной. Монахи созывали на свое жертвоприношение духов и демонов гор.

Китайцев раздели догола. Правую руку каждого привязали к левой ноге. Левую – к правой. Косицу обмотали вокруг лодыжек, так, чтобы грудь колесом торчала вперед.

Танцы и чтение заклинаний продолжались несколько часов. А затем Джи-лама вышел вперед, снял с головы шлем и взял в руки большой серебряный серп.

Китаец, к которому он подошел первым, рыдал от ужаса и на всех известных ему языках молил о пощаде. Левой рукой лама схватил китайца за горло, а правой вонзил ему в грудь серп.

Вспарывал грудную клетку он медленно. Затем рывком вырвал из груди еще бьющееся сердце. Мальчик-послушник подскочил к Джи-ламе с серебряной чашей, и тот выдавил в нее тягучую, почти черную кровь.

Остальные монахи молча взяли кисти, окунули их в чашу и вывели на первом из заранее приготовленных полотнищ слова заклинаний, гарантирующих армии Джи-ламы непременную победу.

Четырнадцать пленных попало в тот день в руки Джи-ламы. Утром, когда над Кобдо встало солнце, в остывшем пепле костров белело четырнадцать несгоревших черепов. И ровно четырнадцать освященных кровью знамен поставил Джи-лама вокруг своей палатки.

Позже, утверждала аспирантка профессора Толкунова, знамен будет больше. Очень долго, писала она, дела Джи-ламы шли в гору по прямой.

Его отряды терроризировали Центральную Азию больше десяти лет. Верхом на белом верблюде, с маузером в одной руке и четками в другой, он мог появиться где угодно – от Индии до озера Байкал и Кореи.

И всюду, где он появлялся, тут же устраивались жертвоприношения кровавым буддийским богам, во время которых все больше расходившийся Джи-лама ночи напролет играл на барабане из человеческой кожи и пил свежую кровь.

Николай Рерих, состоявший с Джи-ламой в личной переписке, рассказывал, что по национальности тот был тибетцем и молодость провел при дворе Далай-ламы XIII. Именно там он в совершенстве овладел тайнами буддийской магии.

Где-то в Лхасе, столице Тибета, писал Рерих, лама встретился с последними учителями древней школы «нъинг-ма», которые и напоили его отваром из тысячи одного гриба, дарующим бессмертие и победу в боях.

Адъютант же адмирала Колчака, Петр Седов, рука об руку с Джи-ламой громивший отряды комиссара Сергея Лазо, наоборот, утверждал в мемуарах, что лама был калмык, подданный российской короны, обучался в Петербургском императорском университете и наизусть читал отрывки из трагедии «Борис Годунов».

И лишь тибетцы знали правду: Джи-лама, неизвестно откуда взявшийся и неизвестно куда время от времени пропадавший, – не кто иной, как спустившийся на землю бог-мститель Махакала.

Известия о начале Первой мировой, а затем революции они восприняли не иначе как сообщение о том, что далекие северные владыки напуганы до такой степени, что устраивают в своих европах и америках черт-те что, лишь бы спастись от его вездесущего гнева.

Империю Чингиз-хана лама не восстановил. Зато к началу 1920-х годов он объединил земли вокруг пустыни Черная Гоби, оттяпав значительные куски и у Китая, и у России.

О его столице, крепости-монастыре Юм-бейсе, кочевники слагали не просто легенды – эпические поэмы. Говорили, что только на украшение главного зала дворца ушло несколько ведер бриллиантов. Ну и почти гектар хорошо выделанной человеческой кожи.

В подземных лабиринтах Юм-бейсе в клетках сидели дикие барсы, на которых хозяин любил поохотиться, и тут же рядом – пленники, над которыми тибетские ламы проводили свои до обморока пугающие редких европейских путешественников ритуалы.

Долго так продолжаться, понятное дело, не могло. Оправившись от Гражданской войны и интервенции, большевики начали понемногу прибирать к рукам землицы бывшей Российской империи.

К 1924 году украшенные татуировками с серпом-молотом руки дошли и до Центральной Азии.

Власть монгольского богдыхана, оплота «желтой веры», как-то сама собой перешла к Народно-революционному правительству. Понятно, что делить ее, власть, со всякими Джи-ламами комиссары не собирались.

В 27-й день 8-й луны года черной водяной собаки по старинному лунному календарю, а по новому стилю 10 октября 1924 года, в ворота Юм-бейсе постучали.

Выглянувший охранник обнаружил, что в гости к ламе заглянула делегация монахов, идущих на поклонение в монастыри Тибета. Где уж было догадаться степняку, что, облаченные в малиновые плащи, перед ним стоят лучшие бойцы 18-го Особого батальона Народно-освободительной армии МНР.

Трое суток паломники гостили в крепости. Они устраивали совместные моления с местными монахами и, цокая зубом, осматривали арсенал Джи-ламы. А на четвертый день, прежде чем отправиться дальше, попросили владыку Юм-бейсе поприсутствовать на их службе.

«Это большая честь для вас, – сказали паломники. – Получить благословение от земного воплощения Махакалы – что может быть желаннее для служителей „желтой веры“?»

Одетый в парчовые одеяния и расшитую жемчугом митру, Джи-лама вышел к гостям. После полуторачасового хурала паломники упали перед Джи-ламой ниц и благоговейно сложили ладони над головой в ожидании благословения.

Лама подошел поближе… наклонился… и получил пулеметную очередь в живот. Не давая выхватить маузер, с которым лама никогда не расставался, один из лежащих схватил его за правую руку, другой – за левую, а остальные, стаскивая на ходу плащи, уже бежали по двору монастыря, на ходу перезаряжая винтовки и поливая свинцом все, что не успело спрятаться.

Наложниц Джи-ламы народоармейцы, предварительно навеселившись, отослали в родные кочевья. Сторожевых псов изрубили штык-ножами. Сокровища же монастыря еще больше двух недель вывозили на подводах в Улан-Батор, носивший тогда название Урга.

Дикие нравы! дикие времена! Просто убить Джи-ламу солдатам показалось мало. Вчерашние кочевники вырезали неугомонному монаху сердце, по-братски разделили его между собой и, посолив-поперчив, съели. Дабы набраться храбрости убитого врага.

Однако самая интересная участь ждала бритую и мудрую голову Джи-ламы.

Поскольку еще при жизни он был объявлен земным воплощением божества, то после его кончины были предприняты все меры к тому, чтобы сберечь чудодейственные мощи для потомства.

Отрезанную ножом голову ламы народоармейцы прокоптили над костром и на тибетский манер замумифицировали.

Кочевники окрестили трофей Цаган-толга – «Белая голова». Несколько месяцев ее возили по пустыне Гоби. Суеверные степняки могли убедиться: тот, кого они почитали бессмертным… воплощением Махакалы… оказался смертен… погиб, как простой солдат.

В конце концов голова оказалась в столице. Было решено, что отныне она будет выставлена на всеобщее обозрение перед зданием Монгольского Всенародного Собрания.

Теперь, спеша на заседания, комиссары могли полюбоваться на останки того, кто осмелился встать на пути новой власти.

Однако это не был конец. Это был не конец. За этим последовало продолжение.

В 1931-м из Ленинграда в Ургу приезжает Виктор Кострюков. (Я сказал: «О!») Ученик Козлова и Пржевальского. Ученый-этнограф. Специалист по Центральной Азии и Тибету.

К тому времени «Белая голова», снятая с пики, уже пылилась в запасниках Исторического музея Улан-Батора, устроенного в бывшей резиденции богдыхана.

Неизвестно, на кой хрен понадобился такой сувенир молодому советскому этнографу. Но перед отъездом из Монголии он выкупает «Голову» у музея и получает разрешение на провоз без таможенного досмотра «ящика деревянного, продолговатого» в адрес Этнографического музея АН СССР.