блужданий по лабиринту размышлений — только чёткий, пусть и извилистый путь к пока невидимой впереди, но реально существующей цели. «…Каждое односвязное замкнутое три-многообразие гомеоморфно три-сфере…»
* * *
— Эээ… Санёк!
Тень легла на тетрадную страницу.
— Санёк, закругляйся, — сказал Аверин. — Всё. Пара закончилась. Перемена. Нужно идти на физику. Не успеем до звонка — физик нас не впустит в аудиторию.
«…Фигурирующее в определении потока число, может быть заменено любым другим ненулевым числом». Я дописал на странице очередную фразу — вынырнул из математических фантазий (будто проснулся или избавился от наркотического опьянения). Оторвал взгляд от тетради, сообразил, где нахожусь (кабинет почти опустел). Пошевелил сухим языком, прислушался к жалобам мочевого пузыря. Заморгал — сфокусировал взгляд на лице старосты. Мысленно повторил произнесённые Авериным фразы, пытаясь понять их смысл. Заметил позади Славы очертания фигуры Паши Могильного.
— Я… не закончил…
— Потом дорешаешь, Санёк, — сказал Аверин. — Феликс всё равно уже свалил — понесёшь ему свою работу на кафедру. Потом. А сейчас нужно бежать на лекцию.
Я повернул голову — за преподавательским столом никого не обнаружил. Не вспомнил, когда ушёл Попеленский. Но представил его довольное лицо. Феликс, наверняка, радовался тому, что я не решил его задачку до завершения пары (хотя я просидел над ней даже всю прошлую перемену — меня никто не побеспокоил, не выгнал в коридор). Я посмотрел на исписанные страницы тетради. Тут же почувствовал, как побаливали мышцы правого предплечья (давно не приходилось писать так много и так быстро). Поднял растерянный взгляд на Славу Аверина. Прогнал из головы математический туман — закрыл тетрадь.
— Ладно, — сказал я. — Закончу позже.
* * *
Самостоятельную работу по математике я в пятницу так и не сдал. Решил, что раз уж не уложился в отведённое для решения задачи время (такое случилось впервые: обычно я решал самостоятельные работы раньше одногруппников), то спешить не буду. Феликс уже теперь имел полное право не принять мою работу ни в конце дня, ни после выходных. Поэтому я вернулся к задаче только вечером, уже в общежитии. Да и то, когда разобрался с прочими делами (приготовление ужина я ни Славе, ни Паше не доверил: кулинары из парней были никудышными). Соседи по комнате не разъехались в пятницу по домам — с красными повязками на руках отправились охранять покой советских граждан. А я вернулся к математике, лишь после того, как выпроводил Аверина и Могильного за дверь.
* * *
В последний день февраля я впервые «прогулял» военную кафедру: проспал. Открыл глаза уже после полудня — разбудили голоса соседей по комнате. Я приподнял голову над кроватью, обнаружил, что уснул, не разобрав постель. Не вспомнил, когда вернулись с дежурства в народной дружине Пашка и Слава. Процесс перехода от письменного стола на кровать в памяти тоже не сохранился. Зато я точно помнил, что дописал решение выданной мне Феликсом задачи. Пусть и растянул решение толстенную тетрадь, потратил на писанину едва ли не весь вечер и ночь. Улыбнулся, воскресив в памяти момент, когда уже засветло поставил на странице финальную точку и вынырнул из математического угара. Прикинул, как буду оправдываться на военной кафедре. Напомнил себе, что сегодня, ровно в семнадцать часов, должен явиться к Королеве.
* * *
В гости к Нежиной я отправился не только с пакетом конфет (купил их в магазине едва ли не наугад), но и с маленькой упаковкой чая. На этикетке брикета был нарисован слон и значилось: «Чай индийский». Такой чай приносил в общежитие Паша Могильный. Он же отсоветовал мне приобретать сухие чайные листья в магазинах. «Там одно сено продают, — сказал Павел. — Нормальный чай нужно доставать. Раньше был нормальный китайский. Но теперь его днём с огнём не сыщешь. Довольствуемся индийским». Один из Пашкиных брикетов я и прихватил для похода к Королеве.
Повертелся около зеркала, прежде чем вышел из комнаты — разглядывал своё отражение. Дырку от пули зашили (я предполагал, что сделали это либо Света Пимочкина, либо её мама), следов крови на ткани не осталось (постарались в химчистке). И всё же своим видом я остался недоволен. Пальто висело на мне, будто на вешалке (мышечная масса, «нажитая непосильным трудом» на школьной спортплощадке, за прошедший месяц бесследно испарились). Щёки ввалились (и это несмотря на регулярное поедание пирожков Пимочкиной). Глаза опухли от недосыпания (спасибо Феликсу и его задачке).
В пальто, в кроличьей шапке и в тщательно отглаженных брюках я походил не на серьёзного мужчину — на измученного и болезненного подростка. Попытался припомнить, когда отправлялся на свидание в прошлый раз (предыдущую поездку к Альбине Нежиной я не учитывал — то была лишь разведка боем). Воскресил в памяти, как тогда выглядел (высокий широкоплечий красавец с небольшим животиком и седыми висками). Сравнил воспоминания из прошлой жизни с нынешним своим обликом. Покачал головой. Щуплый паренёк в зеркале спародировал мои действия — завертел увенчанной меховой шапкой башкой.
«Да уж, Димочка, — пробормотал я. — Хреновый из тебя сейчас герой-любовник. И нищий. Цветы не купил. Из закуски — только дешманские конфеты. А вместо дорогого вина несёшь девчонке убогий псевдоиндийский чай. Стыдно, Димочка. Печально. Не выглядишь ты девичьей мечтой. И убери с лица эту дурацкую ухмылку!»
* * *
Расписание автобуса, что шёл до пятой городской больницы, я заучил наизусть. Уже затруднялся вспомнить, сколько раз воспользовался этим маршрутом в этой, новой жизни. Ездил в том направлении к Рихарду Жидкову (Зареченскому каннибалу) и на встречу с Гастролёром (Горьковским душителем). Туда же направлялся, чтобы в Пушкинском парке схлопотать револьверную пулю в грудь (и чтобы спасти от удара молотком Свету Пимочкину). Теперь вот ехал в тот же район в гости к Альбине Нежиной. С пакетом конфет и пачкой чая в сумке. В этот раз не захватил с собой ни обрез, ни свинцовый кастет (после встречи с Надей в парке я его не видел), ни даже будёновку (скрывать свою внешность, пряча лицо за платком и суконным шлемом со звездой, я не собирался).
Простоял на автобусной остановке не больше десяти минут. Порадовался, что не прихватил цветы, когда протискивался вслед за вечно спешившими пенсионерками в салон автобуса: решительные советские граждане не пощадили бы букет — к конечной остановке я добрался бы с растрёпанным веником в руках. Переживал за сохранность конфет, пробираясь подальше от входа по заполненному людьми проходу. Всё же они и в нормальном, не помятом состоянии не выглядели подарочным вариантом. А вот за пачку чая не беспокоился: изуродовать ещё больше её можно было
