— Это Ворден тебя таким словесам научил? — поинтересовался Хейзит, поворачиваясь на бок и в который раз понимая, что иначе как на спине в этой яме не заснуть. — Интересно, что является моим «каждодневным обитанием»? Уж точно не этот шатер. Значит, я имею шанс обременить себя новыми знаниями. Ты как считаешь?
Гийс уже никак не считал, он крепко спал. Ему предстояло отсыпаться до того момента, когда среди ночи его разбудят и позовут на смену стражи. Брук распорядился усилить бдительность. «Еще бы кто поступил по-другому, — думал Хейзит, — если у тебя под боком разгуливает десяток неизвестных всадников». Сам он тоже решил не залеживаться и встать с рассветом. Во-первых, у него не было уверенности в том, что спанье на еловых ветках не приведет к болям в спине, а во-вторых, ему не терпелось сделать рывок в строительстве печи, поскольку он слишком отчетливо осознал за прошедший день, что если не он, то никто больше делать усилий здесь не намерен. Даже Ниеракт. Особенно после того, как получил предупреждение в виде предложения продать свою гончарную мастерскую Скирлоху. Хейзит подумал, что завтра надо будет с этим вопросом разобраться. Сегодня у них не было времени толком поговорить. Завтра — обязательно. Затягивать с такими делами не стоит. Только пока совсем непонятно, как к этой задаче подступиться. Не воевать же со Скирлохом. Эх, был бы рядом Локлан, он бы вмиг все решил! А так ну кому интересно связываться за здорово живешь с таким крупным ворюгой, как назвал его Исли? А еще Томлин! Эта парочка кого хочешь на вилы поднимет, моргнуть не успеешь. Разве что, действительно, встречи с Ракли добиваться. Посмотрим утром, с каким ответом вернется от него посыльный. Если, конечно, от него. Ведь есть же еще Тиван и этот — как бишь его Гийс назвал? — Демвер. Они тоже могут достойную парочку составить и без особых хлопот власть в самом Меген’торе занять. Кто их теперь всех разберет? Где враги? Где друзья? Вроде бы и не рыжие, а как поглядеть попристальней, так хуже шеважа бед доставляют. Дожили, называется…
Нет, завтра нужно обязательно Ниеракта поподробнее о произошедшем расспросить. Кто приходил, что говорил, о чем просил. Хейзиту уже в полусне показалось, что он нащупал возможное решение. Нащупал и снова упустил. Но ведь оно точно вот только что было тут, под самым носом. О чем он думал? О сговоре в замке между военачальниками против Ракли. Двое военачальников. Двое казнокрадов в лице Скирлоха и Томлина. И что? Две парочки. Все хороши. В чем же он увидел выход? Хейзит перевернулся на спину и почувствовал поднимающийся от земли холод. Нет уж, таким образом он точно заработает переохлаждение и завтра не встанет. Сел, расправил в темноте шкуру, служившую одеялом, половину подложил под себя, второй попытался укрыться. Пусть ноги на улице, зато спина как будто согревается. Снова жертва. Жертвовать целым ради половины. Точнее, наоборот: половиной ради целого. Что важнее, ноги или спина? Всегда говорят о том, что в тепле надо держать ноги. Про спину забывают. Но от ног — простуда. Простуда лечится питьем, и довольно быстро. А спину раз прихватит, и уже не отбрыкаешься. Хейзит, к счастью, мог судить об этом исключительно по рассказам, однако рассказывали ему те, кто испытал эти прелести на себе, вид порою они имели жалкий, поскольку боли никогда не уходили насовсем и частенько возвращались, так что выбор в пользу заботы о спине подтверждали многочисленные примеры. Только к чему это он? Ах да, где-то здесь скрывался выход из опасной ситуации с Ниерактом и его мастерской. Спина? Ноги? Бред какой-то! Может, он уже отлежал себе все что мог, а заодно простыл, и теперь у него жар? Нет, голова вроде бы ясная…
С ясной головой Хейзит заснул и с еще более ясной проснулся. Из щелей в потолке шатра тянулись косые нити солнечных лучей. Рядом никого не было. Зато с улицы доносился оживленный шум начатых без его участия работ. Откинув шкуру, Хейзит вскочил на подламывающиеся спросонья ноги и сразу понял, о чем не мог вспомнить всю ночь. Конечно, один способ справиться с торгашами, почуявшими огромную выгоду, есть. Если нет третьей силы, которая могла бы им противостоять, нужно сделать так, чтобы они сами противостояли друг другу. Вот откуда у него мысль, что стоит пожертвовать половиной ради целого. Пусть прямой связи не прослеживается, но зато теперь он знает, что следует делать в совершенно, казалось бы, безвыходной ситуации. Причем ему вовсе не нужно ничем жертвовать, иными словами, занимать сторону одного из противоборствующих лагерей. Да, не противоборствующих сейчас, но кто сказал, что объединяет их дружба, а не сиюминутный интерес? И что интересы таких предприимчивых людей никогда не меняются?
Отодвинув полог шатра, Хейзит зажмурился от слепящей белизны снега. Проспал! Нет, не проспал, конечно, но явно провалялся дольше положенного. Солнце давно уже выплыло на синее, без единого облачка небо и теперь поливало все вокруг теплым, почти весенним светом. Зато самые холодные рассветные часы позади. Вот бы еще вспомнить сон, который снился ему каждую ночь, но и забывался с предательским постоянством. Хейзит любил поспать. Любил с детства, а теперь — именно за то, что сон его в это беззаботное ощущение детства возвращал. Когда ты никому ничего не должен, зато все чем-то обязаны тебе. А ты живешь себе в свое удовольствие и обижаешься, если кто-то что-то тебе недодал: наконечник от сломанной стрелы, которым так удобно проделывать дырки в шкуре; вкусную лепешку, после которой бегаешь как угорелый и не хочется есть до самого вечера; любви, которой с такой щедростью делятся между собой отец с матерью, а тебя словно специально забывают приласкать, и ты срываешь ревность на кустах, беспощадно рубя их жужжащей над головой палкой. Были и еще какие-то детские чаяния и беды, но разве теперь, когда мир вокруг изменился, безжалостно утянув тебя за собой, их упомнишь? Теперь у тебя совсем иные радости и огорчения, от твоих решений зависишь не только ты, но и многие, кому еще вчера был безразличен, но кто уверенно копает под тебя сегодня. И ты не имеешь права сложить руки, ты обязан искать способы сопротивляться, находить их и побеждать. Может быть, именно так чувствовали себя славные герои прошлого, в честь которых благодарные потомки поставили многочисленные беоры. Побеждая себя, свое малодушие, они получали право войти в легенду и остаться в памяти на века. Сознавал ли Дули, что станет родоначальником самого прославленного Культа? Думал ли Эриген, что совершает поступок, за который молва сделает его вечным изгоем? Или герой тем и отличается от обычного смертного, что не думает о том, что совершает подвиг? В таком случае, Хейзиту такая доля не угрожала. Слишком часто ловил он себя на мысли, что делает великое дело: спасает свой народ от гибели в бесконечных войнах. И должен ради этого терпеть несправедливости и невзгоды — закадычных спутников успеха и славы. Звучало это фальшиво, героизма в том, чем он занимался и собирался заняться, не было никакого. Тем более что главное он уже совершил: сделал открытие, которое, если разобраться, лежало на самой поверхности, и он лишь его первым подобрал. Многие вабоны укрепляли свои деревянные избы глиной. Хейзит просто придал глине форму камня, да и то подглядев решение у старых мастеров. Кстати, интересно все-таки, насколько старых. Ведь в тех же легендах о героях нет-нет да и проскальзывал намек на то, что вабоны родом не из этих мест, а пришли и поселились в Вайла’туне почти на всем готовом. Значит, возраст каменных построек, то есть замка, превышает, и, похоже, значительно, возраст самых старых сказаний. Но кто тогда были первые строители, превратившие камень в неприступный бастион?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
