по всему миру, и они утверждали, что дальнейшая институционализация не нужна - она либо выходит за рамки "практической политики", либо контрпродуктивна. Вместо этого они утверждали, что необходимо подпитывать существующие связи. Именно этого курса в конечном итоге и придерживалось британское правительство. Дилк и Голдвин Смит, ведущие представители общественной интеллигенции и критики имперских федеративных схем, восхваляли превосходство британской "расы" и продвигали видение, в котором англосаксы, действуя как коллектив независимых государств, будут определять будущее. Они поддерживали независимость колоний британских поселенцев, но как средство достижения англосаксонского единства, а не его завершения. Для Дилка "самым сильным аргументом в пользу отделения является несколько парадоксальный довод о том, что оно еще на шаг приблизит нас к виртуальной конфедерации английской расы". Оба они также включали в свое видение Соединенные Штаты. Культурно-расовая концепция "виртуальной конфедерации" оказалась наиболее устойчивой.
Аргументы о Великой Британии и англо-американском союзе были основаны на когнитивной революции, фундаментальной трансформации восприятия времени и пространства. Начиная с 1860-х годов новые коммуникационные технологии радикально изменили восприятие человеком физического мира и заложенных в нем социально-политических возможностей, породив фантазии об устранении географических расстояний, которые предвосхитили повествования о глобализации конца XX века. Г. Г. Уэллс заявил, что "современный механизм" создал "абсолютное освобождение от фиксированных условий, вокруг которых крутились человеческие дела". Для Дж. Р. Сили, ведущего интеллектуала имперского федералистского движения, "беспрецедентные возможности коммуникации, которыми пользуется наш век, похоже, создают новые типы государства". Великобританское государство теперь было вполне осуществимо. Техно-утопизм лежал в основе аргументов о существовании транспланетарного британского по-литического сообщества. "Когда мы привыкнем рассматривать всю [колониальную] империю вместе и называть ее Англией, - провозглашал Сили, - мы увидим, что здесь тоже есть Соединенные Штаты. Здесь тоже есть однородный народ, единый по крови, языку, религии и законам, но рассеянный на безграничном пространстве". Ранее считавшаяся неизменной, природа теперь была открыта для манипуляций, даже для трансценденции.
Все эти проекты зависели от утверждений об общей идентичности рассеянного англоязычного народа(ов). Этот аргумент принимал две основные формы. Одна настаивала на том, что социальной онтологической основой народа является раса. Они были, прежде всего, англосаксами или представителями "английской расы". Эта точка зрения была совместима (но не влекла за собой) с аргументом о том, что население отдельных колоний объединялось в новые национальности, а Соединенные Штаты уже представляли собой отдельную нацию. Другая концепция признает центральную роль расы, но подчеркивает идею единственной на-циональности: (соответствующее) население Великой Британии было британской (или "английской") нацией в глобальном масштабе. Обе концепции санкционировали широкую дискриминацию. Коренное население колоний поселенцев и подавляющее большинство людей, которыми Британия управляла в Карибском бассейне, Африке, на Ближнем Востоке и в Азии, и которыми Соединенные Штаты стали управлять на Гавайях и Филиппинах, не подпадали ни под одну из концепций единого народа.
Взгляд на "национальность" преобладал среди имперских мыслителей поздневикторианской эпохи. Сили был лишь самым известным, кто утверждал, что "Великая Британия однородна по национальности". В эдвардианские годы видение многонационального содружества стало затмевать силиевское глобальное национальное государство. Эта позиция со временем становилась все более популярной, не в последнюю очередь потому, что она отражала взгляды политической элиты в колониях. Великая Британия превратилась в постнациональное (или многонациональное) политическое объединение. В 1905 году У. Ф. Монипенни, журналист газеты "Таймс", представил колониальную империю как "мировое государство", которое "выходит за рамки национальности", позволяя отдельным национальностям процветать внутри него. Идея англосаксонского содружества была центральной для влиятельного движения "Круглый стол" (основанного в 1909-1910 годах), поскольку, как писал Лайонел Кертис в 1916 году, колонии обрели "собственное национальное сознание". Однако и нациоцентрические, и расоцентрические концепции фокусировались на споре о единственности "народа".
Воображаемое расширение масштабов народа было сопряжено с расширением компаса общественности - совокупности индивидов в рамках всего народа, рассматриваемых как политически значимые. Аргументы в пользу объединения Британской колониальной империи (а также Англо-Америки) воплощали в себе утверждение о существовании или потенциальной возможности существования общественности, простирающейся за океан. Это был расово ограниченный предвестник идеи глобальной публичной сферы. Действительно, одной из наиболее концептуально новаторских черт дискурса, особенно в начале XX века, была попытка создать систему великобританского имперского гражданства. Можно рассматривать англо-расовое воображаемое как пример того, что Арджун Аппадураи называет "транслокальной" афилиацией возникающей картографии, которая избежала топологических императивов современного территориально ограниченного национального государства. По мере переупорядочивания времени и пространства все чаще утверждалось, что сильное чувство идентичности и принадлежности связывает Британию и ее колониальное население. Однако, в то время как многие примеры, рассмотренные Аппадураи, являются "контргегемонистскими" - стремящимися бросить вызов существующим структурам власти и источникам авторитета - попытка переработать "англосаксонское" расово-национальное сознание в Викторианскую эпоху была гегемонистским проектом, попыткой продлить британское превосходство посредством новых артикуляций политической идентичности. Он включал в себя двойной процесс детерриториализации и ретерриториализации Британская государственность больше не должна была восприниматься как небольшая группа островов, лежащих у северо-западного побережья континентальной Европы (детерриториализация). Вместо этого она должна была рассматриваться как охватывающая обширные территории в Северной Америке, Тихом океане и Южной Африке (ретерриториализация). Аналогичная георасовая логика также лежала в основе аргументов об англо-американском единстве.
Воссоединение рас: об англо-американцах
Единство англоязычного мира не было предопределено. На протяжении большей части XIX века отношения между Британской империей и Соединенными Штатами были антагонистическими. Обида на колониальное прошлое, непрекращающиеся споры о канадской границе, горький раскол из-за Гражданской войны и ее последствий, повсеместное культурное снисхождение со стороны британцев и широко распространенная англофобия в американской общественной жизни - все это разжигало пламя антипатии. Взаимная подозрительность была нормой. Только в последние два десятилетия века, и особенно в конце 1890-х годов, враждебность оттаяла. Это "сближение" - и последующее создание англо-американского сообщества безопасности - уже давно является предметом пристального внимания историков-дипломатов и специалистов по международным отношениям (МО).
Именно в 1890-х годах дебаты об англо-американском союзе переместились в центр политических дебатов. Спор о границах Венесуэлы (1895-1896 гг.) привел к ожесточенному обмену мнениями между Вашингтоном и Лондоном, но также побудил взволнованных комментаторов по обе стороны Атлантики отмахнуться от перспективы войны. Появились многочисленные предложения по созданию англо-американского союза. Целый ряд новых организаций способствовал установлению личных связей и формированию чувства солидарности между единомышленниками трансатлантической элиты. В феврале 1896 года в Лондоне был создан "Англо-американский союз", агитировавший за арбитражное соглашение. За ним последовали Англо-американский комитет (1898), Англо-американская лига (1898), Атлантический союз (1901) и Общество пилигримов (1902). Стремление к расовому единству было отчасти результатом новой напористости Америки, поскольку, хотя Соединенные Штаты с момента своего основания занимались имперскими завоеваниями, аннексия Гавайев и испано-американская война (1898) ознаменовали первый
