прямо ко мне. Умен, занятен, можешь поверить. Поболтаем, и день незаметно пролетит.
Подталкивая молодого человека в спину, бросил:
— Иди, поспи пока. Мирцхулава приедет, я разбужу.
И Павел, радуясь про себя, что проведет еще день в семье капитана, медленно пошел в Петькину комнату.
Вскоре он уже спал непробудно и спокойно.
Разбудили его в полдень. Из ванны, в сопровождении Петьки, Павел прошел в столовую.
Навстречу ему поднялся широкоплечий черноволосый человек, пристально взглянул в глаза Павлу, представился:
— Мирцхулава.
Из-за его спины вышел еще один незнакомый человек и тоже отрекомендовался:
— Чикин.
Это оказались начальник флота и его шофер.
День, действительно, пролетел незаметно, они досыта наговорились, хотя Павел больше молчал.
Легли поздно ночью, как только уехал Мирцхулава.
Павлу казалось, что он только закрыл глаза, а Прокофий Ильич уже будил его.
— Вот теперь можешь ехать. Я позвоню на вокзал, пусть тебе оставят бронь.
— Спасибо. Я как все.
— Ну, смотри. Сейчас пойдешь?
— Если можно, я с Татьяной Петровной прощусь и с остальными тоже.
— А-а, это правильно. Ну, они скоро встанут, недолго ждать.
Но оказалось, что женщины уже поднялись и хлопотали на кухне.
Татьяна Петровна вышла в столовую с авоськой, плотно набитой кулечками. Подавая сумку Павлу, сказала смущенно:
— Это вам на дорогу, детка. Не забывайте нас.
Павел признательно поглядел на пожилую женщину и заметил у нее под глазами темные полукружья. «Не спала, — подумал он. — О своем думала: о сыне, о муже, о себе».
Он горячо пожал руку Татьяне Петровне, вежливо потряс Люсину ладонь и пошел в детскую, к Петьке.
Разбудил мальчика, сообщил:
— Мне на вокзал пора, Петя.
Младший Иванов соскочил с кровати, сказал, протирая сонные глаза:
— Вот так всегда: только-только подружишься и — пожалуйста! — до свидания. Ты еще будешь приезжать?
— Не знаю…
— Постарайся, все-таки.
Проводить Павла на улицу вышла вся семья.
Он еще раз пожал руки женщинам и Петьке. Протянул ладонь Прокофию Ильичу.
— Мне по пути с тобой, — сказал капитан. — Я в порт.
Неподалеку от вокзала остановились.
— Пожелайте мне что-нибудь на дорогу, — попросил Павел. — Ни пуха, ни пера или еще что-нибудь.
— Не знаю — что пожелать? Живи по совести, вот и все. Человек человеку должен светить. Всем светить. И все — ему.
Он вздохнул:
— И пиши нам. Почаще. Хорошо?
— Конечно.
— Все-таки не забывай нас, Павел. Особенно, коли трудно будет. И разговор не забудь.
— Спасибо, Прокофий Ильич. Такое не забывают.
* * *
Позади остались леса и болота Карелии, промелькнул за окнами вагона окраинный Ленинград, наконец пошли подмосковные дачи.
Пассажиры стали укладывать вещи. Павел не торопился: долго ли привести в порядок чемодан и накинуть на плечи шинель?
Он нащупал в кармане гимнастерки большой блокнот и достал его.
Между страницами записной книжки поблескивала глянцем семейная фотография Ивановых. Павел выпросил ее у Прокофия Ильича, отдав взамен свою карточку годичной давности.
На снимке, сделанном накануне войны, Прокофий Ильич был еще совсем не старый, а Гриша красовался в военной форме с треугольниками в петлицах. Татьяна Петровна выглядела молоденькой и красивой и держала на коленях крошечную Люсю.
«Славная семья, — подумал Павел. — Случайные люди, а вот — привык. Скучаю даже».
Поезд остановился. Абатурин сошел на перрон и, выбравшись из толчеи, широко зашагал по Комсомольской площади. На другом ее конце поднялся в здание Казанского вокзала и в воинских кассах без особого труда взял билет в плацкартный вагон.
Поезд на Магнитку уходил через три часа, и Павел решил проехать в город: что-нибудь купить матери и бабушке. Денег у него было немного и, значит, устраивал почти любой промтоварный магазин.
В метро ему посоветовали сойти все-таки в центре.
На площади Дзержинского огромные людские толпы потащили его с собой. Вместе со всеми он перебегал улицу под носом у скученной и тоже нетерпеливой толпы автомобилей и троллейбусов, бежал по тротуару и пришел в себя, только увидев вывеску магазина «Подарки», Купил матери вышитую наволочку для подушки, а бабушке — красивую чайную чашку и, смущенно улыбнувшись миловидной продавщице, пошел обратно.
Шагая по небольшому переулку, увидел надпись над дверью «Почта, телеграф» и вспомнил: надо сообщить маме о приезде.
Заполнил бланк телеграммы, отдал ее в окошечко и внезапно попросил:
— Дайте еще один, пожалуйста.
Протягивая телеграмму с мурманским адресом, доверительно сообщил девушке:
— Та, первая — маме, а эта — тоже родным.
— Порядочек, — равнодушно откликнулась телеграфистка. — Следующий!
На вокзале Павел взял чемодан из камеры хранения, сложил в него подарки и, не торопясь, пошел на перрон.
К составу Москва — Магнитогорск уже подцепили локомотив. Шла посадка.
Молоденькая, невысокого росточка проводница проверяла у пассажиров билеты. У нее было круглое детское лицо, и к нему очень не шло выражение мрачной суровости, застывшее в ее серых глазах. Она даже иногда покрикивала на пассажиров, засунувших невесть куда свои билеты в самый последний момент.
Павел положил чемодан на верхнюю полку и, решив покурить, вышел из вагона.
На перроне парами и группами стоял народ. Было ясно видно, кто уезжает в командировку, а кто — надолго, а кто, возможно, прощается навсегда.
Очень заметны на вокзале людские радости и горе. Здесь все на виду: и слезы, и смех, и последние поцелуи. Может, самые последние.
Вернувшись в вагон, Павел подошел к окну. Ему не хотелось мешать соседям, готовившим свои места для дальней дороги.
Внезапно вагон мягко стронулся с места, и лотошницы на перроне поплыли влево. Вскоре перрон кончился, и поезд, выбираясь из сплетения стрелочных улиц и набирая скорость, помчался по пригороду.
За Раменским Павел кинул шинель на полку, положил чемоданчик под голову и мгновенно заснул.
Ему снилось, что он скачет на коне, а отец кричит вдогонку: «А ну, казак, пробежись наметом!». Пашка стучит босыми ногами в ребра конька, и тот чертом улепетывает в степь.
Топ-так, топ-так — дробят копыта.
Павел открыл глаза и прислушался. Топ-так, топ-так — отсчитывал вагон стыки рельсов.
Абатурин спустился с полки и виновато взглянул на соседей. Был уверен, что над ним посмеиваются. Еще бы: не успел влезть в вагон — и отоспался!
Вышел в тамбур, закурил, попытался расческой навести порядок в коротких льняных волосах.
На третьи сутки он будет дома, погостит немного у мамы и отправится в Магнитку. Как сложится жизнь? В сущности, он только начинает ее. Надо устраиваться на работу, обзаводиться жильем, да и с девушками быть посмелее. Не век ходить холостым.
Вспомнил большой холодный остров, на котором отслужил всю действительную. Остров, где странно соседствовали болота и скалы, казалось, был отгорожен от мира не сотней миль моря, а безбрежьем воды и неба, не подвластным
