Культурных связей действительно не было или, если не преувеличивать, почти не было ни между Советским Союзом и Францией, ни у самого посольства. Вернее, не было как направления систематических усилий. Вместе с тем достаточно было только прикоснуться к этой области деятельности, чтобы обнаружить, насколько она интересна, увлекательна и благодатна. Уже несколько дней спустя после моего назначения я кружился, как белка в колесе. Знакомства с деятелями культуры нарастали как снежный ком. Среди них замелькали Луи Арагон, Эльза Триоле, Ив Монтан, Симона Синьоре, Серж Лифарь, Рене Клер, Андре Барсак, Маргарита Лонг, Мадлен Рено, Жан Луи Барро… Да разве всех перечислишь. Главное было в том, что эти люди не придавали такого значения должностям и титулам, как, скажем, в госаппарате Франции или дипкорпусе, и для установления контакта мне достаточно было визитной карточки с самым скромным указанием, что я из культурной службы посольства. Все же остальное вытекало из взаимных интересов, которые, как правило, находились с людьми из различных сфер культурной жизни Франции. Стремление деятелей культуры, представителей интеллигенции двух стран к общению друг с другом, жажда встреч, интерес к выставкам, гастролям были огромны. Я окунулся в море всякого рода инициатив, предложений, проектов, старался поддержать все мало-мальски интересное, высечь искру из всего, что было способно дать запал добрым делам. Москва, в свою очередь, становилась все более восприимчивой, откликалась на все большее число предложений. В Париже частыми гостями стали наши лучшие артистические коллективы, прославленные исполнители, деятели театра, кино.
Разве не почетным было оказаться рядом с таким, например, блестящим человеком, как Николай Черкасов, и тем более помочь ему в качестве переводчика. Он приехал во Францию с первой делегацией наших кинематографистов, выступал больше других на встречах с французами. Красноречие порой несло его, как на крыльях. Забывая, что говорит перед французской аудиторией, он останавливался лишь тогда, когда последним взмахом руки завершал всю речь целиком. И тогда… тогда надо было, надеясь только на память, всю эту речь донести до зала уже по-французски, и получался уже не перевод, а едва ли не соревнование, и как тут не вспомнить, как однажды аплодисменты сорвал в таких обстоятельствах не только Н. Черкасов, но и я, как переводчик.
Не обходилось, конечно, без поучительных ситуаций. Как-то вместе с В. Ерофеевым мы приняли в посольстве крупного французского кинорежиссера, заканчивавшего работу над фильмом «Если бы парни всей земли». Он подробно рассказал нам содержание этой ленты — суть была проста и благородна: в тогдашнее напряженное для международных дел время люди разных стран и противоборствующих миров, получив сигнал о смертельной опасности, нависшей над одним из жителей планеты, совместными усилиями, перешагивая через пространства и границы, через политические режимы и разность идеологий, спасают ему жизнь. Кинорежиссер предлагал организовать показ фильма во всех странах, где разворачивалось его действие. Помню, что СССР, Франция и США там были точно. Более того, чтобы усилить эффект солидарности, он считал важным, чтобы премьера фильма состоялась не только в один и тот же день, но и в тот же час и в Москве, и в Париже, и в Нью-Йорке (может быть, и еще где-то, но для данного рассказа это не суть важно). Мы с В. Ерофеевым загорелись этим предложением. Нам оно казалось настолько бесспорным, что я лишь досадовал, что не смог сам додуматься до чего-либо похожего (молодому хочется быть сразу и работником посольства, и кинорежиссером, и еще, и еще кем-то…).
Мы подготовили соответствующие предложения в Москву. Их В. Ерофеев должен был докладывать послу. Для того, чтобы читателю был понятен небольшой эпизод в рамках этой истории, о котором я хочу рассказать ниже, следует иметь в виду, что уже через несколько месяцев после своего появления наша небольшая служба — служба культуры — сумела разворошить такой муравейник дел, к тому же зачастую результативных, заметных, красивых, что снисходительные улыбки в отношении нас постепенно сошли с лиц наших коллег по посольству; на смену им стали появляться интерес, а то и заинтересованность в паре билетиков, пусть даже и не на премьеру. Родилась, наконец, и верная спутница успеха — зависть, к тому же не всегда белого цвета. Так вот однажды, когда я, как обычно, поджидал во дворе посольства на улице де Гренель, кто бы меня, «безлошадного», подхватил в свою машину на обед (жил я на улице Женераль Апер, у Булонского леса), передо мною резко затормозил пятнадцатисильный «ситроен» (французы с гордостью утверждали, что такие мощные машины даже американская дорожная полиция предпочитала в то время всем остальным маркам мира) и тот самый политический советник А. Аникин, с которым мы уже встречались в этих записках в Москве, — он был вторым по положению человеком в посольстве — распахнул дверцу, приветливо приглашая занять место рядом с ним. Снисходительным тоном он завел разговор о делах нашей службы, сочувственно подбрасывая мысль о том, что я, конечно, достоин лучшей участи и место мое в политгруппе. Но я уже «подрос» и так не считал, особенно глядя на В. Рыбакова, которого не стало видно из-за горы газетных вырезок на столе по алжирской тематике, или на М. Бусарова, которому все никак не удавалось добыть такую статистику, которая ясно и просто объясняла бы, какое же экономическое будущее ждет Францию. Я мягко отводил посулы собеседника, когда он вдруг заговорил о фильме «Если бы парни…», о том самом, которым я занимался. Я удивился, что он знает об этом, и, может быть, еще больше тому, что придает этому значение, но чистосердечно с энтузиазмом ответил на все его вопросы.
— Ну да, — услышал я в ответ. — У режиссера тут, конечно, своя корысть. Ему бы славы побольше. Все у них здесь так, такое уж общество, — посетовал А. Аникин.
Меня это задело, и я пустился доказывать, что дело-то хорошее. При чем тут корысть, общество… Но мы уже въехали в подворотню нашего дома. Поблагодарив за услугу, я забыл о разговоре раньше, чем взялся за тарелку супа. Забыть-то забыл, только через пару дней озабоченный В. Ерофеев пригласил меня для доверительной беседы. Отношения с ним у меня были искренними, и, видимо, поэтому он счел возможным поинтересоваться моим разговором с А. Аникиным о «Парнях». Я рассказал.
Тогда мой собеседник пояснил, что А. Аникин, оказывается, взялся настраивать посла против фильма и всего, что задумывалось вокруг него, подводя под весь проект идеологическую мину. Дескать, надо быть поразборчивее с буржуазной культурой, замыслы с «Парнями» остановить, а культурную группу приструнить. Посол оказался, к счастью, на нашей стороне. Более того, он-то и шепнул В. Ерофееву: надо, мол, потоньше вести дела.
