Читаем без скачивания Не сбавляй оборотов. Не гаси огней - Джим Додж

Я мог не знать причину, но чувствовал — что-то не так. У меня была любимая женщина, я честно трудился, дружил с замечательными людьми и время от времени баловался кое-чем незаконным для остроты ощущений, но вот счастлив не был. Я понятия не имел, почему, да и сейчас, признаться, не знаю наверняка. Джон поставил диагноз: позднеподростковая водянка души в острой форме — странная болезнь, при которой захлебываются собственными соками. Он выписал рецепт: пусть страдания и дальше протекают в вялой форме, есть надежда на то, что во время этого очистительного процесса вместе со страданиями из души вымоет и все мелкое и наносное.

Верзила грешил на воздух. Объяснять он ничего не объяснял, но когда я совсем уже доконал его расспросами, ответил: «Понимаешь, чувак, все дело в воздухе». Для наглядности он даже изобразил какое-то движение, проведя рукой над головой.

Ну, а Кейси, моя дорогая Кейси… я так никогда и не узнал, что по этому поводу думала она, потому что Кейси вдруг уехала — в Мексику и дальше, по всей Южной Америке — взяв в попутчики двух геев, братьев Орвилла и Лиделла Уайтов, занимавшихся психологией по Юнгу. Целью путешествия был сбор сведений из первых рук, то бишь у шаманов: как пользоваться разными наркотическими веществами, которые в ходу у местных племен. Путешественники обзавелись новеньким фургоном «шевроле», неким независимым источником финансирования и решили не ограничивать себя во времени, хотя Кейси вроде бы говорила о двух годах или около того.

Но мои желания шли вразрез с тем, что, как я знал, должно было произойти. После таких приключений Кейси просто не могла остаться прежней, так что я, невзирая на глубокую тоску и уязвленное самолюбие, решил все же прибегнуть к этому сомнительному жесту — отпустить ту, которую все равно не смогу удержать.

Наша последняя ночь вдвоем врезалась в каждую метку моего мозга. Едва ли я сжимал кого-то в объятиях так крепко. Утром, пожелав Кейси счастливого пути, я уже не испытывал сожаления. Я вообще ни о чем не жалел. Однако сердце у меня разрывалось.

Месяц спустя, как раз, когда пришло первое письмо от Кейси, я узнал, что Мусорщика замели. Краветти-младший дал понять, что я к этому никоим образом не причастен, что его арестовали за «акулий промысел» — Мусорщик ссужал на короткий срок и под высокий процент, а долги выбивал с помощью уголовников. Видать, этот тип нанял агентов из коллекторской службы «Контузия», сборища наемных убийц, действовавших целиком и полностью в соответствии с девизом: «Деньги на бочку, а не то больно будет». Жена потерпевшего должника обратилась к копам; те, скорее всего, отложили бы ее заявление в долгий ящик, не окажись она знакома с женой комиссара полиции — вместе учились в старших классах и выступали в школьной группе поддержки. Итак, я лишился стабильного источника легких денег, но жалел скорее не себя, а Верзилу. Верзила уже не мог без них, а теперь вынужден был вернуться к Морту Эбберману — тот, когда был не слишком пьян, занимался мелким бизнесом в подвале своего домика: заливая формы латексом, изготовлял искусственные члены.

Кейси писала, что они в Мексике, неподалеку от Тепика — записались в языковую школу на ускоренные курсы испанского и индейских диалектов. Орвилл и Лиделл просто замечательные, без всяких там предрассудков, умные, а еще — настоящие ученые; как только они более-менее овладеют языком, направятся в Мехико, где проведут научные изыскания перед путешествием в Перу. Кейси написала, что часто вспоминает меня и скучает, но, даже читая такие слова, я чувствовал, как она отдаляется.

Сам Норт-Бич уже давно не радовал. Компания «Грей Лайн» начала возить туристов, и те глазели на битников, хотя к тому времени зачинатели движения давно уже разбрелись кто куда, оставив после себя юных и неуклюжих наследников, которых больше занимала форма, нежели содержание, а еще гнусных грабителей и уголовников-рвачей, наживавшихся на эксплуатации свобод, которые они не в состоянии были создать. Джаз-клубы закрылись, превратившись в стрип-бары: силиконовые сиськи тряслись на тех самых сценах, где когда-то вживую играли удивительную музыку — так бы и слушал, вечно бы там оставался. А теперь все чаще хотелось уйти.

Когда в конце сентября Мусорщика судили, мысль насчет уйти показалась мне очень даже неплохой — так, на всякий случай, вдруг его нервы окажутся слабее, чем мои, и он расколется. Я решил взять месяц в счет отпуска и прошвырнуться, скажем, до Мексики. На работе никаких помех не возникло, так что времени у меня было предостаточно. Старик Краветти отнесся к моему беспокойству с пониманием, хотя и убеждал не думать ни о чем таком на отдыхе — Мусорщик, конечно, не без греха, однако ж вращался в кругах, где доносчиков принято отправлять в долгое путешествие с коротких пирсов, причем, частенько в бетонных ботинках. Поскольку я познакомился с Мусорщиком через семейство Краветти, у которых обычно и получал то, что мне причиталось после выполнения заказа, то смекнул, что гараж тоже замешан в этом деле — наверняка кое-кто из механиков перебивает номерные знаки. Впрочем я никогда ни о чем таком не спрашивал, считая, что разумнее оставаться в неведении. Если уж Краветти спокойны, то и мне беспокоиться не о чем, хотя провести месяц в Мехико все так же казалось мне заманчивой идеей.

Я почти не помню то время, большую часть которого делал вид, что вовсе даже не ищу Кейси. Как я уже говорил, во мне не было сожаления, но было много таких мыслей, которые я спешил залить текилой. Следуя мудрому совету Гэри Снайдера, назвавшего Мехико тем самым местом, где я могу встретить ту, которую ищу, а если и не встречу, все равно увижу много чего любопытного, я бродил по залам Музея антропологии, возможно, лучшего в мире. Удивительное встречалось на каждом шагу, но единственным намеком на Кейси оказался томный и грациозный золотой ягуар майя седьмого века. Когда я вернулся в Сан-Франциско, меня дожидалось письмо от Кейси со штемпелем из Оахаки, в котором она писала, что они решили двинуть прямиком в Перу, не останавливаясь в Мехико.

А через неделю убили Кеннеди. Я работал на месте небольшой дорожной аварии на Гаф-стрит, когда подошел коп и, потрясенный, отсутствующим голосом произнес: «Президент… Подонки застрелили президента». Хотя Освальд и действовал в одиночку, тут же родились предположения о заговоре, только усилившие боль, скорбь и сумятицу в момент катастрофы национального масштаба.

Во многом убийство Кеннеди стало поворотным моментом в 60-ых, началом глубокого разочарования, крушения иллюзий. Так оно и было, иллюзии действительно рушились, однако странным образом. Нужно помнить, что мы, американцы, были не только любимчиками истории, но и, вероятнее всего, самыми обработанными в плане идеологии. История преподносилась нам как неизбежный триумф американский идеалов: прекрасные и могучие идеалы равенства, свободы, справедливости и богобоязненной приверженности правде. Мы верили. Нам с пеленок внушали: чтобы достичь всего этого, нужно неустанно развивать в себе знаменитые американские добродетели: трудолюбие, предприимчивость, инициативу, смелость, жертвенность и веру. Наши преподаватели указывали на послевоенную Америку, самую могущественную и богатую державу на планете, как на бесспорное доказательство материального вознаграждения.

Наша вера была так глубока, что убийство Кеннеди не только не разрушило идеалы американцев до основания, но лишь укрепило их, как укрепляет пример мученичества. Мы верили в эти идеалы, потому что они были прекрасными, одухотворенными и истинными. А если действительность не всегда соответствовала им, ее можно было и изменить, даже следовало изменить — совместными усилиями всего народа и отдельного героического лидера, сильного характером и непоколебимого. Если неграм отказывали в праве голосовать — в самом правильном праве, — мы шли и регистрировали их в избирательных участках. Если в Индии голодали, мы поддерживали их своими более чем достаточными запасами и учили возделывать землю. Если презираемые с оружием в руках восставали, отчаянно сражаясь за свое достоинство, они могли рассчитывать на нас, тех, кто стоял за свободу. Но чем больше мы старались претворить эти идеалы в жизнь, тем больше понимали, как далеко зашел процесс гниения. Наша вера была так глубока, что, даже когда мы осознали всю безнадежность, лживость и абсурдность этой говорильни насчет идеалов, поняли, какой клубок змей она маскировала, — все равно продолжали верить.

Как только страна оправилась от потрясения после убийства Кеннеди, на улицы выплеснулась новая энергия, всюду дарило оживление и в то же время серьезный настрой, напоминавший первую волну, когда еще не слышно рева идущей следом пенистой воды. Это оживление было особенно заметно у моего поколения и молодежи, у детей войны, больше пострадавших от победа, чем от болезненных усилий. Старшее поколение восприняло гибель Кеннеди как поражение, кошмар и откат к уязвимости и хаосу Второй мировой и Корейской войн, которые вроде как давно завершились. Казалось, эти люди устали от одной уже мысли о том, что плохие времена никогда не закончатся. Но мое поколение так не считало, нас приучили не бояться мечтать и мечтать по-крупному. Однако никто так и не объяснил, что расстаться с мечтами непросто.