Читаем без скачивания Когда сливаются реки - Петрусь Бровка

Алесь, подпоясавшись, покрутился перед зеркалом, пригладил светлые взлохмаченные волосы и, сказав матери, что идет в гости к Йонасу, вышел из хаты.

Как только Алесь оказался за селом и увидел дорогу на «Пергале», он почувствовал волнение. Казалось, все вокруг отвечало его сегодняшнему настроению, в котором, по правде говоря, он и сам не отдавал себе вполне отчета, потому что рядом с деловыми соображениями жили и еще какие-то, неуловимые, но приятные. Три сосны на пригорке, схожие как три сестры, казалось, понимали это и, раскачиваясь на ветру, словно шептали: «Знаем, знаем... Разве только о Йонасе ты думаешь?» И Алесь должен был себе признаться, что не только встреча с другом, не только разговоры о строительстве занимали его. «Неужто она запала мне в сердце?» — думал он об Анежке; образ этой девушки снова всплыл перед ним... Стоит такая задумчивая, а в красивых черных глазах, кажется, вот-вот блеснут слезы. «Бедная», — думал Алесь, и ему становилось от этого тревожно и хорошо на душе. Времени для размышлений было достаточно. Хотя от Долгого до «Пергале» и недалеко — всего несколько километров, мысли так быстро возникают и так стремительно бегут, что, пока Алесь шел по этой дороге, он успел побывать не только там, где встретился с Анежкой, но и в Минске и в Москве, куда ему очень хотелось попасть. Он так задумался, что, когда очнулся, сразу даже не поверил, что Анежки не было рядом и что он с ней не говорил все это время...

Шел он мимо озера, по высокому берегу, на котором шумели косматые ели. Белый песок у воды был заткан сеткой зеленых трав. Кое-где, как дюжие старики, обхватив чугунными, узловатыми корнями землю, стояли дубы. Могучие и величественные вершины их отражались в зеркальной воде.

Картины природы менялись одна за другой. Только что пробирался обрывистым берегом, как вдруг дорожка, словно серебристый ручеек, покатилась с пригорка вниз, и перед его глазами раскинулся луг, похожий на огромный ковер, сливавшийся краями с голубым шелком июньского неба. Только кое-где виднелись на этой зеленой равнине отдельные купы белоногих березок, будто девчата в хороводе. В низине дорожку перебегал небольшой ручеек, который журчал из-под молодой ольхи. Вода была такая чистая, прозрачная, с кристальным посверком, что можно было пересчитать круглые, гладкие камешки на дне. И хотя Алесю не особенно хотелось пить, он нагнулся, и приятный холодок освежил его. Потом он не спеша распрямился, отряхнул с рубашки прозрачные капельки и почувствовал, что на душе посветлело. Легче стало и шагать...

Ольшаник над ручьем весь трепетал без ветра, — неугомонные птицы пели и шевелили его не только крыльями, но, казалось, и голосами... Веселее становилось Алесю. Скоро он будет в «Пергале», договорится с Мешкялисом, наладит связи, побывает у своего друга Йонаса, а возможно, увидит и ту, что так часто тревожит теперь его память. Может быть, первое впечатление рассеется, а может быть... Кто знает, что может быть?.. Вот он переходит ручеек и ступает уже на литовскую землю. Вдали, на пригорке, видать драночные и черепичные крыши пергалевских хат. И в голову его приходит мысль: всего этого могло не быть — ни праздника, ни строительства, ни встречи с девушкой. Всего десять лет назад здесь была государственная граница Польши и Литвы, и ему нечего было думать, чтобы перейти этот мостик. Тут стояли пограничные столбы. На одном из них возвышался орел, а на другом был изображен конник, поднявший саблю. Мал тогда был Алесь Иванюта, но хорошо помнит, что подойти сюда было нельзя ни при каких условиях. И еще помнит он, что, когда в село приходили жолнеры, они насмехались над людьми и обзывали всех быдлом... Сейчас он с особенным интересом присматривается к окружающему. Стерлась граница: с одной стороны ручья нависала над водой старая, дупловатая, задумчивая верба, а с другой — клонится к ней, словно для того чтобы пошептаться о делах давно минувших дней, такая же старая ольха. Стоят, лепечут листьями, не опасаясь, что их подслушает ручей. И трава, и цветы, и бабочки, и кузнечики — все здесь одинаковое и одинаково живет.

«Хорошо, что все изменилось, — думал Алесь, выходя с тропинки на пергалевскую дорогу. — Ведь никогда и побывать здесь не довелось бы!»

В «Пергале» Алесь сразу нашел хату Йонаса. Несколько лет назад, перед отъездом в Минск на учебу, он был у него. Еще издалека узнал он крытую гонтом крышу в небольшом саду. И хотя крыша за это время изрядно порыжела и позеленела, вокруг почти ничего не изменилось — так же возле окон густо зеленели деревья, так же стояла у крыльца рябинка. Хата была на отшибе, около рощи, словно она совсем недавно вышла оттуда и с некоторым удивлением смотрела синими окнами на дорогу.

Со двора кинулась на Алеся черная косматая собака, но, не достав его, высоко подскочила, загремела цепью и успокоилась. Из сеней вышла мать Йонаса. Приглядевшись из-под ладони, она, очевидно, узнала Алеся, потому что сердечная улыбка появилась на ее морщинистом лице.

— Вы к Йонасу? Вот досада, его нету... Но заходите, заходите в хату, он скоро придет... Будьте как дома! — И она потащила Алеся за рукав.

Видно, все наши матери таковы, что им дороги друзья сыновей. Алесь заметил, как сердечно она его приглашала и как заботливо вела в хату, как старалась усадить на лучшее место и чем-нибудь занять. Мать Йонаса была уже в годах, но еще крепкая здоровьем. Долгие годы, казалось, не утомили ее — как и прежде, быстро ходит по хате, переставляет цветы, смахивает пыль с кресла, поправляет занавеску на двери.

Алесь разговаривал с хозяйкой и присматривался, что еще изменилось в этом доме. Он хорошо помнил, как все было здесь тогда. Так же стоит в углу стол, покрытый белой льняной скатертью, а около него — две белые табуретки и черное высокое резное кресло. К дощатой стене, отгораживавшей вторую комнату, прислонился шкаф, такого же цвета, что и кресло. Около печки, на небольшом выступе, деревянное ведро с водой и большая тяжелая медная кружка. На окнах стоят все те же цветы. Алесь обратил внимание, что Христос, распростерший руки на деревянном кресте в углу, по-прежнему убран зелеными ветками. «Значит, силен еще у стариков католический дух», — решил он, но заметил и то новое, что появилось в доме. На дощатой перегородке висели вырезанные из «Огонька» картины: «Бурлаки» Репина, «Битва под Белгородом». Несколько выше их — портрет Ленина в аккуратной бумажной рамке. Над столом на стене красовались фотоснимки, на одном из них в большой группе людей Алесь узнал Йонаса.

— Где же это Йонас снимался?

— Еще в Вильнюсе, на курсах бригадиров.

— Давно?

— Года четыре назад...

«Значит, колхоз тут организовался сразу же, как только я уехал, — подумал Алесь. — И Йонас, наверно, стал неплохим бригадиром...» Но Алеся интересовала не только эта сторона жизни товарища.

— А как же Йонас... ну, жениться не собирается?

— Да все что-то не выходит...

— Может быть, девушки подходящей нет?

— Есть, и не одна, — как бы удивленная таким вопросом Алеся, ответила мать.

— Что ж, никто ему не нравится?

— Кажется мне, нравится ему Зосите, дочка Юстаса, садовника. — И, как бы спохватившись, что сказала лишнее, она предупредила Алеся: — Только вы ему не говорите об этом, ладно?

— Нет, нет, мать... не скажу! Ведь он сам обо всем мне скажет, вот только ждать у меня нет времени, пойду поищу его. Где он работает?

— Посидели бы. Но если так спешите, то, мне думается, найдете его в поле, вон в той стороне, где картошка, — показала она рукой в открытое окно.

Алесь хотел сразу же идти, но старуха не отпустила его, пока он не съел земляники с молоком. Дав ей обещание, что еще зайдет, он пошел разыскивать Йонаса.

Алесь шел в поле пергалевской улицей. Когда-то здесь было село Лукшты, но теперь дорога вилась меж редко раскиданных хуторов. Это литовский президент Сметона разбил всю свою страну на хутора и хуторки. Сидел на таком хуторе человек и постепенно дичал. Не удивительно, что ничего не знал он даже про соседа, потому что встречался с ним редко. Каждый человек жил своим маленьким мирком: своей хатой, двором, амбаром, хлевом, куском поля, отгороженным от соседа каким-нибудь кустарником или сосняком, и никого не интересовало, что делается за околицей. Сметоне нужно было одно: чтобы каждый из хуторян исправно платил подати и налоги. А что люди дичали, так это еще и лучше — таким никогда не договориться между собой, чтобы свергнуть порядок, установленный в стране. Алесь приглядывался к этим одиноким хатам, вспоминая, как жаловался ему Йонас, что очень трудно управлять бригадой, когда она так разбросана.

Заметил он и перемены. На пригорке белел недавно построенный каменный дом с антенной над крышей — видимо, там помещались правление и клуб колхоза.

Чуть поодаль стоял длинный деревянный сарай, а за ним — постройки поменьше, вероятно мастерские, потому что перед некоторыми виднелись свезенные сюда плуги и бороны. Точило, как огромный круглый пирог, поставленный на ребро, высилось меж двух прибитых к станку досок. Еще дальше тянулись скотные дворы с высокой красной силосной башней в центре.