Читаем без скачивания Побежденный - Питер Устинов

Ганс почувствовал, как его грудь прижалась к большим, радушным, зрелым грудям, и они оба повалились на пол, на беспорядочно сброшенную одежду. Пол, холодный, мокрый и, главное, твердый, вызвал целую бурю ощущений. Тепло тел и холод кафеля, ветер, задувающий под дверь и стонущий, женщина, тоже стонущая, но громче, не так сильно обдавая его дыханием, терпеливое тиканье незрячих часов; он погрузился в тепло, однако ноги его мерзли. Тяжело дыша, он чувствовал, как внутри сжимается, сжимается и вот-вот лопнет какая-то пружина, потом наступило колоссальное облегчение, послышался рев бурных рек, дробный топот копыт, шум камнепада, затем внезапно наступили тишина и покой.

Ганс посмотрел на женщину. Теперь она была неприятной. Глаза ее мутились, дыхание было несвежим. Во рту у нее было несколько стальных коронок, которых он раньше не замечал, на губах пятна от никотина. Лоб ее влажно поблескивал. Она была старой. Рот ее снова стал маленьким, на лице отражалось удовлетворение с оттенком благодарности. Она пристально разглядывала его лицо с какой-то таинственной отчужденностью. В голове у нее блуждали непонятные мысли, сокровенные, рассеянно-довольные, нежные. Ганс чувствовал, что его в этих мыслях нет, но все же приятно было смотреть, как она думает. Было тихо. Когда тело голодно, оно должно насыщаться.

На коротком пути назад Ганс думал, что ей было нужно с фотографиями и бланком. Но забыл об этом, когда осознал, что с ним произошло. Остановился в талом снегу, держа руки глубоко в карманах, и вдруг выкрикнул:

— Я мужчина!

Физически он еще никогда не чувствовал себя так хорошо. Безотрадная деревушка казалась чистой, отмытой, мир обновился. По улице шла молодая женщина с ведром. Ганс так посмотрел на нее, что она покраснела и несколько шагов пробежала. Он улыбнулся, почти свирепо, в сознании, что является хозяином положения. Придя к себе в штаб, отчитал часового за грязные сапоги и отправил солдата в столовую купить сигар.

Праздно сидя за столом, Ганс попыхивал сигарой и смотрел на голубой дым, вьющийся томно, словно рука арабской танцовщицы. Женщины… Очаровательный пол… Несколько минут спустя он подскочил, и его вырвало. Сигары и совокупление в один день — это слишком. Надо одержать победу в войне. Будь серьезным.

Четырнадцатого февраля сорок второго года, когда полк «Нибелунген» входил в состав Шестнадцатой армии фон Буша, воевавшей на севере, русские предприняли яростную атаку, и Ганс впервые полной мерой вкусил горечь поражения. Через десять дней вся Шестнадцатая армия оказалась окруженной, и лишь благодаря необычайному упорству основательно потрепанный полк Ганса вырвался из кольца.

Вскоре после этого неприятного сюрприза германское командование решило в связи с гибелью многих компетентных офицеров присвоить Гансу временный чин капитана. Ганс воспринял это известие с удовольствием, но без ликования, поскольку считал свое повышение запоздавшим. Две недели спустя он был ранен в ногу и в госпитале узнал, что снова стал лейтенантом.

В ноябре сорок второго года после отдыха в военном лагере в Германии Ганса вновь отправили на передовую, в полк, отчаянно сражавшийся севернее Сталинграда. Ганс быстро обнаружил, что боевой дух его новой части чрезвычайно низок. Объяснялось это не только долгим пребыванием без смены на передовой, но и злополучной личностью командира, пьяницы и сорвиголовы наихудшего разбора. Этого человека, у которого от сильного и продолжительного артогня постепенно сдавали нервы, через несколько дней после прибытия Ганса обнаружили ползающим по полу в унизительном истерическом припадке. Заместитель его оказался таким безнадежным военным роботом, что тянулся в струнку, ожидая приказов от существа, которое выло от страха на четвереньках, однако носило на погонах особые значки. Русские с характерным для них отсутствием savoir-faire[5] избрали утро, когда произошло это прискорбное событие, для прорыва немецких позиций. Это был звездный чае Ганса, и он мужественно воспользовался им. Подробности того сражения — дело историков, но Ганс две недели спустя вернулся на базу во главе двадцати пяти человек, уцелевших от всего батальона. Его вновь произвели в капитаны и наградили великолепным орденом с разукрашенной подвеской и дубовыми листьями. Фатерланд в тяжелое время становился щедрым.

Ганс еще год и три месяца сражался на разных участках Восточного фронта и неизменно совершал тягостные отступления, хотя готовили его совсем к другому. К сорок четвертому году в волосах у него появилась седина, веко правого глаза непрерывно подергивалось в нервном тике. Он часто палил из пистолета, не целясь ни во что, потому что его мир был населен мимолетными призраками; они были неуязвимы для пуль, но им надо было показать, что он не боится. Жизнь представляла для него изнурительное, требующее ловкости старание оставаться на плоту, когда другие падали в воду; иногда эти усилия казались тщетными, и вода манила к себе.

В этом расположении духа, полуотчаянном-полуспокойном, холодном, но раздраженном, Ганс принял свой последний бой на востоке. Стояла необычно мягкая зима, казавшаяся очень студеной испанским добровольцам, занимавшим позиции вдоль Волхова на фланге полка, в котором воевал Ганс. Темперамент не позволял этим легионерам перенять убийственную апатичность своих тевтонских хозяев (разве они уже не пренебрегли в открытую строгими запретами немцев в Варшаве на связь с местными женщинами, пройдя по улицам маршем с привязанными к штыкам надутыми презервативами?). Испанский полковник в нескольких случаях отказывался выполнять распоряжения немецкого командира дивизии, выражаясь при этом со всей высокомерной велеречивостью гранда. Всякий раз, когда озлобленный генерал Риттер фон Хорствальд отдавал приказ о контрнаступлении, испанцы отступали на «заранее подготовленные позиции», под которыми подразумевались дома местных жителей. Делалось это не из трусости. Испанцы были весьма стойкими, неустрашимыми воинами, но, как говорил один из офицеров, «каждый шаг назад — шаг к Испании». Медицинской службе германской армии было хорошо известно, что единственными подразделениями, на которые совершенно не действовали столь заботливо заготовленные мудрым начальством средства, успокаивающие половое возбуждение, являлись эти пылкие уроженцы Пиренейского полуострова.

Русские, начиная зимнее наступление на том участке фронта, двинули по всем правилам сотню танков против испанских позиций и обнаружили, что противник, руководствуясь блестящей интуицией, отступил далеко за пределы досягаемости и отнюдь не намерен вступать с советскими войсками в какой бы то ни было опасный спор, пока те не дойдут до Пиренеев. Вот там испанцы готовы были с радостью жертвовать собой.

Генерал Риттер фон Хорствальд был не столь искушен в психологии войны, как его умудренный союзник, и потому с поразительным отсутствием находчивости не отступил на на сантиметр. В результате его фланг оказался полностью открыт произволу знаменитого армянина, командовавшего танковым соединением, который воспользовался в полной мере столь щедро предоставленной возможностью.

Ганс вместе с горсткой отчаявшихся солдат и сомнительным подкреплением в виде наскоро вооруженного престарелого личного состава аэродромной службы «Люфтваффе» оказался моментально окруженным в так называемом котле, но капитану Винтершильду он казался больше похожим на голое поле, лишенное каких-либо укрытий. Здесь он решил погибнуть со славой. Неудержимо помигивая правым глазом, Ганс призвал солдат пойти с ним и встретить Геройскую Смерть. Это предложение было с неблагодарностью отвергнуто. В порыве какого-то возвышенно-непонятного чувства он пошел вперед один, бессмысленно паля на ходу из автомата.

Как раз в эту минуту туда прибыл генерал Риттер фон Хорствальд — порывистый человек с очень тяжелым характером, мучимый завистью к Роммелю, которого постоянно честил хамом и выскочкой. Он изо всех сил доказывал, что миф о Роммеле как о любимце солдат, постоянно находящемся в гуще битвы, является вопиющим преувеличением и что он, Эгон Виллибальд Риттер фон Хорствальд, никогда не требовал от своих войск того, чего не готов был сделать сам. Верный этой давней неприязни, он теперь храбро встречал опасность окружения, бросив в бой все резервы и выехав сам на броневике.

— Кто это? — заорал он, привалясь грузной тушей к закрытой дверце фольксвагена.

— Капитан Винтершильд, — запинаясь, ответил какой-то злополучный капрал аэродромной службы, вылезая из кустов.

— А что он делает? — завопил Риттер фон Хорствальд. По его пористому лицу струился пот.

— Пошел искать что-то, — ответил несчастный капрал.

— Искать что-то? Свинья, ты прекрасно знаешь, что он пошел искать! Геройскую Смерть! Des Heldens Tod! А почему вы не с ним? Вы все?