Читаем без скачивания Рейд - Глен Кук

Двенадцать лет в Академии не дали мне ничего, что могло бы подготовить меня к неожиданному переходу на гражданку. Я бы справился, конечно, с кабинетной работой в штабе, но моя гордость мне этого не позволяла. Я – фронтовик, им, черт возьми, и буду, больше никем.

– Мне нравится свобода. Хочешь – ложишься спать, хочешь – встаешь. Идешь, куда хочешь. Ну, ты понимаешь. В этом роде.

– Да, я понимаю.

Она ни единому слову не поверила.

– Ну вот. А ты чем занималась?

– Карабкалась по лестнице вверх. Теперь у меня свой корабль. «С-47». Крыло «Браво», пятая эскадрилья. Семь патрулей.

Я не мог придумать ничего, что еще можно было бы сказать.

Последовали секунды напряженного молчания, а потом она добавила:

– И стала понимать, что значит оказаться на дне жизни.

На некоторое время разговор замер, подобно киту, выброшенному на берег и не имеющему сил продолжать борьбу.

– Прости меня. За все, что я сделала. Я не понимала, что я делаю. Я не понимала, какую боль можно причинить людям.

– Это было давно и не здесь. Как будто с кем-то другим. Все теперь позабыто. Мы были детьми.

– Нет.

Я опять солгал. И опять она прочитала меня. В этот раз мне было не так больно, но рана еще не зажила. Эта – из тех, которые невозможно перерасти.

– Пойдем куда-нибудь?

Меня снова охватила нервная дрожь. Либидо разбудило допотопные фантазии.

– Я не думаю, что…

– Просто поболтаем. Ты всегда лучше всех в батальоне умел слушать.

Да. Я слушал много. О проблемах. Все ко мне ходили. Особенно Шерон. Таким образом я мог быть рядом с ней. И всегда существовал План. Одно выверенное движение за другим с целью совратить. Я не мог найти в себе мужества для более рискованных, смелых действий.

Мне не к кому было пойти поплакаться. Кто исповедует исповедника?

– Подожди минуту.

Она поспешила к сброшенной одежде. Я смотрел на то, что она делает, и это казалось самым удивительным из всего, что я успел здесь увидеть.

– Она постарела.

Командир кивнул:

– Золотой век кончился восемь лет назад. Ничего не осталось от тех козлят с широко распахнутыми глазами. Все, кроме тебя, погибли в первый же год войны.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять, что он говорит о смерти не в прямом смысле. Душевный подъем, связанный с принятием спиртного, давно прошел, дело шло к похмелью.

Она вернулась. За ней увязался какой-то воинственно настроенный лейтенант, оказавшийся достаточно трезвым, чтобы повести себя прилично во время знакомства, и достаточно пьяным, чтобы решиться на насилие, когда узнал, что мы с девушкой уходим.

Командир в ярости встал, и юноша немедленно отступил – Старик кого угодно напугает, если захочет.

Лейтенант улетучился, командир вернулся на свое место и набил трубку, к которой в отличие от всех нас он за этот вечер ни разу не притронулся. Теперь он оставался один.

Я обернулся. Он сидел, вытянув под столом ноги, смотрел по сторонам, и на мгновение я почувствовал, насколько же он одинок.

Наша профессия влечет за собой одиночество, тяготы войны лишь подчеркивают отчуждение.

Мы с Шерон не только разговаривали. Никто и не сомневался, что не одними разговорами мы будем заниматься. Она старалась искупить прошлую жестокость. Я хоть и не без труда, но свое дело сделал. Ничего такого особенного в этом не было. Мечта умерла. Никакой магии не осталось. Просто мужчина и женщина, оба напуганные, переживают скоротечную близость. Вялая попытка убежать от собственных мыслей.

Я не убежал. Не до конца. Ни на секунду я не забывал о предстоящем задании.

Этот случай помог мне понять, зачем существуют такие места, как «Беременный дракон» Крепкие напитки, наркотики, секс, отвращение к самому себе заглушают беспредельный ужас. Ужас, с которым эти люди знакомы куда ближе, чем я, знающий о клаймерах только из газет, рассказов и телепередач.

Вот что я думаю об этом случае. Один из самых жестоких капризов нашей жизни – удовлетворить страсть лишь тогда, когда ее сменила другая. Редко можно увидеть человека, встретившего, поймавшего тот самый момент и наслаждающегося им в минуту полнейшего удовлетворения, как великолепным, зрелым плодом.

По крайней мере мы расстались друзьями.

Пришел рассвет, а с ним сообщение от командира, что настало время отправляться в Ямы. До отбытия на Тервин оставалось восемнадцать часов. Я посмотрел на нее в последний раз, пока она спала, и задумался. Что привело меня в этот мир, где гибнут все мечты?

Глава 3

Отлет

Наш клаймер – судно класса «Девять»: его масса в порту отбытия равняется девятьсот десяти тоннам, а без экипажа, топлива, запасов продовольствия и боеприпасов он весит семьсот двадцать тонн. Меньших кораблей, способньк переходить в гипер, почти нет. Рассчитанные на экипаж из одного человека истребители и корабли глубокой разведки весят от пятисот до шестисот тонн.

Девятьсот десять тонн – это максимальная допустимая масса, и если судно весит больше, приходится чем-то жертвовать. По правилам, если вес судна превышает девятьсот двадцать пять тонн, командование запрещает вылет. Клаймер, весящий более девятисот тридцати тонн, небоеспособен, и в случае нападения он сможет лишь беспомощно болтаться и жужжать, пока его будут разносить в клочья.

Именно из-за ограничения в весе командир был недоволен тем, что нам подкинули испытательную пушку. Вся система вместе с запчастями весит две тонны, и соответственно придется уменьшать количество топлива и продовольствия. Трогать боеприпасы запрещено. Штаб визжит, как прищемивший яйца кабан, если кто-нибудь осмеливается предложить сократить количество боеприпасов.

Клаймер – самодостаточное боевое средство. Люди присутствуют на борту лишь потому, что система не может сама собой управлять. Уступки человеческим нуждам здесь сведены до минимума.

Никто не знает, без чего может прожить человек; и что такое муки выбора – никогда не узнаешь, пока не придется собираться в патруль и решать, что же брать с собой.

На следующий день, наблюдая, как собирается командир, я решил, что мы отправляемся на воскресный пикник. Одна смена форменной одежды. Килограмм табака – нелегально. Толстая старинная книга Гиббона. Кому сейчас нужна Римская империя? Зловещий черный револьвер, такой же старинный, как и книга, – полулегально. К чему брать с собой подобное оружие на борт судна, у которого шкура чуть толще моей? Два килограмма настоящего кофе Старой Земли – дешевая дрянь, провезенная, вероятно, на Ханаан контрабандой моим приятелем с посыльного судна. Литр бренди – в нарушение всех правил. В оставшиеся свободные места, чтобы набрать пятнадцать килограммов, он насовал свежих фруктов. Ни бритвы, ни расчески, ничего из тех вещей, что берет с собой в дорогу цивилизованный человек.

Его выбор показался мне странным. Я взял с собой стандартный набор туриста, за исключением разве что смокинга и других тому подобных вещей. Старик удостоверился, что мои дополнительные десять килограммов – это действительно видеокамеры, фотоаппарат, блокноты и карандаши – потому что они легче ручек.

Снаряжение остальных бывалых членов экипажа ничем не отличалось от того, что взял с собой Старик. Мы утонем во фруктах.

Кроме нашего корабля-носителя, в широкой бухте плавает еще несколько судов, каждое из которых удерживается на месте паутиной обычных веревок. Добраться до судна можно только по ним. «На всякие новомодные штучки мы денег не тратим». В любой другой гавани корабли удерживались бы специальными машинами, а перебраться на борт можно было бы по широким удобным механическим сходням.

– Нехватка ресурсов, – говорит Уэстхауз. – «Все усилия сконцентрированы на первоочередных задачах». – Он говорит так, что я слышу кавычки. – Если бы можно было придумать, как эти Богом проклятые корабли заставить двигаться на веслах, на них установили бы весла, чтобы эти шаланды расходовали меньше горючего.

Мне хочется отстать, рассмотреть корабль-носитель внимательнее, я хочу, чтобы он вдохновил меня, мне необходимы несколько красивых поэтических образов. Я видел подобные вещи на голограммах, но это совсем другое дело. Я хочу уловить Самый дух сотен прямоходящих приматов, движущихся медленно, но верно, с рюкзаками, поставленными между ног так, что кажется, будто они гарцуют на маленьких пьяных безногих пони.

Одной из самых существенных черт мне представляется то, что картине недостает красок. Космолетчики в черной военной форме. Черные корпуса кораблей. Черная с вкраплениями ржавчины поверхность туннеля. Желтовато-коричневые веревки. Контуры в этой темноте, при скудном освещении, в невесомости кажутся двухмерными и расположенными на одинаковом расстоянии от наблюдателя.

Командир подзывает меня кивком головы:

– Ну, пойдем. Времени больше нет.