Читаем без скачивания Зарево - Юрий Либединский

— Это вы правы, Гаджи.

Тагиев еще некоторое время поговорил по телефону и повеличался своей мудростью перед притихшим Мартыновым.

Положив трубку, Мартынов послал несколько крепких ругательств в адрес старика. Подумать только, этот старый татарин осмеливается совать нос в его дела! Но не признать правильности рассуждений Гаджи было нельзя. И спектакль был разрешен.

Так среди непрестанных тревог и огорчений забастовки незаметно подошел Петров день, именины Мартынова — праздник градоначальства. После торжественного молебна Мартынов пригласил отдохнуть на веранде, где сервирован был завтрак, самых почетных гостей: исполняющего обязанности генерал-губернатора контр-адмирала Мирона Адольфовича фон Клюпфеля, прокурора тифлисской судебной палаты Смирнова (присланного, как уверен был Мартынов, чтобы вести за ним наблюдение), а также кое-кого из старшего полицейского и жандармского начальства. По замыслу хозяина, предполагалось закусить, выпить и приятно провести время без Елены Георгиевны, в мужском обществе, полицмейстер Ланин расскажет анекдоты. Но едва расселись и Петр Иванович уже хотел поднять бокал за государя императора и всю августейшую фамилию, как Мирон Адольфович, извинившись за то, что нарушает праздничное настроение, со свойственной ему кошачьей гибкостью вынул откуда-то из-за спины — неужели там, в его контр-адмиральском, шитом золотом мундире был карман? — бумагу, очевидно, заранее приготовленную.

— Вечерняя почта из Санкт-Петербурга, — сказал он значительно и своим монотонным голосом прочел многословную и жалобную петицию волжских судовладельцев.

От имени биржевого комитета города Нижнего и своего Совета съездов судовладельцы обращались к министру путей сообщения Рухлову. Очень трогательно писали о том, что имеют честь «довести до сведения вашего высокопревосходительства о наступающей угрозе для судопромышленности волжского бассейна, в связи с забастовкой на бакинских нефтяных промыслах».

Петр Иванович несколько презирал фон Клюпфеля, этого немца со стриженой и круглей, как у кота, головой, пышными усами и бакенбардами, осанистого в своем адмиральском, безукоризненно на нем сидевшем мундире.

«Хорошего моряка на сухопутную службу не переведут», — думал Петр Иванович и считал себя работягой, а фон Клюпфеля дармоедом. Но от фон Клюпфеля тянулись вверх, в Петербург, в придворные круги, какие-то нити, совершенно недоступные Петру Ивановичу, человеку нечиновному и ничего за собой не имевшему, кроме служебного рвения. Прочитанная вслух петиция судовладельцев явно предназначалась в адрес градоначальника. Закончив ее чтение, фон Клюпфель сразу же поднял бокал и, щурясь, сказал своим бархатным тоном:

— Здоровье нашего достоуважаемого хозяина, ибо он есть камень, на котором воздвигнется… — И, гордясь своей памятью, он наизусть по-славянски процитировал соответствующее место из евангелия, относящееся к апостолу Петру. И все это как-то издевательски подчеркивало серьезно-предостерегающий характер того, что было прочитано.

«Вот так именинный подарочек поднес немец!» Чувствуя, что взгляды всего полицейского начальства — ехидные, злорадные, испытующие взгляды — направлены на него, Петр Иванович, еле сдерживая бешенство, вскочил и проревел благодарность его превосходительству, взяв при этом ноту столь оглушительную, что голуби, сидевшие на перилах балкона, встревоженно взвились к небу, а холеная рука его превосходительства, уже нацелившая вилку на семгу, вдруг дрогнула и остановилась. Наступило молчание, только слышно было, как в тесном, но пышном садике при градоначальстве методично журчит фонтан… Но потом вилка опустилась на семгу, нежно-розовый кусок ее плавно лег на тарелку его превосходительства, фон Клюпфель, сладко щурясь (такова была особенность Мирона Адольфовича, — никто не мог похвастать, что видел его глаза), спокойно сказал, что вполне понимает болезненное состояние достоуважаемого хозяина и считает своим долгом в случае нужды прийти ему на помощь.

Действительный статский советник Смирнов, почетный гость из Тифлиса, также с удовлетворением кивнул лысой носатой головой. Мартынов угадывал, что именно этот сухопарый судейский чиновник напишет об этом случае наместнику.

Завтрак прошел в молчании, и даже полицмейстер Ланин, всегда удачно пускавший в ход анекдоты о грузинах, армянах, евреях, татарах, не смог на этот раз поднять настроение собравшихся, все как-то призадумались.

Завтрак кончился быстро.

Но как ни злился Мартынов, смысл письма, зачитанного фон Клюпфелем, он вполне уяснил, и наутро следующего дня по городу и промыслам было расклеено распоряжение градоначальника, строго воспрещающее бастовать рабочим, «занятым на перекачке нефти из амбаров и резервуаров на суда». Вечером директор фирмы Тер-Акопова сообщил градоначальнику, что он предполагает завтра с утра перекачать из Сабунчей на пристани тридцать пять тысяч ведер нефти, предназначая ее для волжских пароходов, и попросил охрану для производства этих работ.

К насосной станции выехал помощник сабунчинского полицмейстера с двадцатью пятью казаками, под охраной которых пятеро босяков, нанятых вместо бастующих, пустили в ход насосную станцию. Но едва заработали механизмы и нефть в огромных нефтехранилищах Тер-Акопова всколыхнулась, большая группа бастующих пришла к насосной станции. И никакие увещевания помощника полицмейстера не помогли. Повторилось то же, что и при попытке пустить электростанцию: появились агитаторы, штрейкбрехеры бросили работу. Толпу разогнали нагайками, семьдесят два человека были арестованы, но возобновить перекачку нефти не пришлось. И нефть, переливаясь за края амбаров, медленно растекалась по низине.

Тифлисский прокурор тут же написал на Мартынова донос наместнику, и Мартынову пришлось в самый разгар жары и забастовки оправдываться по множеству пунктов, мелочно-придирчивых и зудливых, как укусы блохи.

Однако генерал-губернатор о своем обещании при случае помогать Мартынову отнюдь не забыл. Как и полагается верноподданному немцу, фон Клюпфель был ревнителем православия. В часовне Покрова пресвятой богородицы в Баку он обнаружил старинную икону, которая стояла над источником и, по уверению причта, излечивала народ. По указанию генерал-губернатора в часовне отслужили молебен. На молебне присутствовало все начальство губернии. По всему району, в котором была часовня, прошел крестный ход, к иконе был открыт доступ. Петр Иванович во время молебствия был занят в одном из самых беспокойных мест забастовки — в Балаханском районе. Но он с большим интересом и сочувствием выслушал взволнованный рассказ Елены Георгиевны о религиозном настроении народа, о том, какую смиренномудрую проповедь произнес преосвященный Паисий, напомнивший верующим библейскую историю о поклонении медному змию, символу искусительной мудрости, и разъяснивший, что под медным змием надлежит понимать искусительное учение Маркса, привлекающее людей ложной мудростью. Елена Георгиевна подробно живописала также самую икону, ее необыкновенной свежести краски и позолоченные, поразительно тонкой работы ризы. Особенно трогательно описала Елена Георгиевна ручку богородицы.

Все это успокоительно было слушать, да и сама Елена Георгиевна со своим увядшим лицом казалась похожей на богородицу.

Выбрав время, Мартынов вместе со своими ближайшими сотрудниками — полицмейстерами Назанским, Ланиным, жандармским ротмистром Келлером — и полувзводом казаков прискакал к часовне. Все здесь было, как об этом рассказывали. Откуда-то из-под полукруглой стены медленно струилась прозрачная водичка. В стену часовни была вделана икона. Люди вереницей шли мимо нее, прикладывались к ее ризам, некоторые смачивали струящейся водой свои глаза, другие омывали уши, черпали пригоршнями и, перекрестившись, пили. Из часовни доносилось торопливое: «Господи, помилуй, господи, помилуй…» — там непрерывно шла служба. Слышно было кряхтенье, кашель… Мартынове неудовольствием заметил, что молодежи не видно, все больше старики. Народ расступился, пропуская начальство. Мартынов соскочил с коня и, взяв фуражку «на молитву», подошел к иконе. Мартынов умел молиться. Он, шепча молитву пресвятой богородице, торжественно сотворил широкое крестное знамение, потом опустился на оба колена и ощутил под ногами песок. Чувствуя, что к горлу подступает блаженная молитвенная истома, он потянулся к белой с розоватыми пальчиками, действительно очень искусно выписанной ручке богородицы — и вдруг прочел размашистую, но вполне отчетливую надпись, сделанную чем-то острым и красным по руке богородицы: «Долой царя, бей фараонов!»

Мартынов вскочил.

— Подать сюда попа! — крикнул он и, видя застывшие лица своих остолбеневших спутников, заорал в ярости: — Богохульство! Противоправительственная надпись!