Этот момент нас весьма беспокоил. До какой именно степени нас снедало это беспокойство, показывает сделанный мною телефонный звонок. После того как Мэнсону было предъявлено обвинение в убийствах Тейт — Лабианка, власти округа Инио отозвали назад ранее предъявленное ему обвинение в поджоге — хоть и имели достаточно доказательств. Я позвонил Фрэнку Фоулзу и попросил его вновь подать заявку на предъявление обвинения — что он и сделал 6 февраля. Вот до какой степени мы опасались, что Мэнсон вскоре окажется на свободе.
Февраль 1970 года
Может показаться немыслимым, чтобы человек, обвиненный в серийных убийствах, мог сделаться героем контркультуры. Но для кого-то Чарльз Мэнсон стал именно таким символом.
Незадолго перед тем, как самой уйти в глухую оппозицию, Бернадин Доурн сказала собравшимся на слете организации “Студенты за демократическое общество”[125]: “Прикончить этих богатых свиней их собственными вилками и ножами, а потом ужинать в той же комнате — потрясно! “Метеорологи” понимают Чарльза Мэнсона”.
Андерграундная газета “Дитя вторника”, называвшая себя “голосом йиппи”, обвиняла конкурирующее издание “Лос-Анджелес фри пресс” в том, что те уделяют Мэнсону слишком много внимания, — но затем опубликовала его фото во всю обложку, сопроводив надписью: “ЧЕЛОВЕК ГОДА”.
На обложке следующего номера Мэнсон изображен распятым на кресте.
На прилавках психоделических лавочек появились плакаты с Мэнсоном и майки с его фотографиями, вместе со значками “Свободу Мэнсону!”
Цыганку и других участников “Семьи” приглашали на вечерние радиоэфиры, чтобы послушать, как те поют песни Чарли и во всеуслышание проклинают прокуратуру за “издевательство над невинным человеком”.
Растянув привилегии собственного защитника до невероятных пределов, сам Мэнсон дал огромное количество интервью независимой прессе. Несколько радиостанций также взяли у него телефонные интервью из здания окружной тюрьмы. А в списке его посетителей, среди "свидетелей по материалам следствия", теперь попадались и кое-какие известные имена.
“Я влюбился в Чарли Мэнсона в первый же раз, как увидел по "ящику" его ангельское лицо и сверкающие глаза! — восклицал Джерри Рубин[126]. Воспользовавшись перерывом в слушании дела “чикагской семерки”, Рубин отправился по стране с лекциями и навестил Мэнсона в тюрьме, после чего вероятность использования Мэнсоном разрушительной, подрывной тактики на собственном процессе резко выросла. По словам Рубина, Чарли болтал без умолку три часа подряд, сказав ему, помимо всего прочего, следующее: “Рубин, я не принадлежу к твоему миру. Всю свою жизнь я провел в тюрьме. Я был ребенком-сиротой, слишком уродливым, чтобы кто-то захотел меня усыновить. Теперь я чересчур прекрасен, чтобы оказаться на свободе”.
“Его слова и мужество вдохновили нас, — позднее написал Рубин. — Души Мэнсона легко коснуться, поскольку она лежит прямо на поверхности”[127].
И все же Чарльз Мэнсон — революционный мученик — обладал имиджем, открыто поддержать который не каждый бы решился. Тот же Рубин признал, что его просто бесил “невероятный мужской шовинизм” Мэнсона. Репортер из “Фри пресс” был поражен, обнаружив в Мэнсоне законченного ненавистника и евреев, и чернокожих. А когда кто-то из бравших у него интервью предположил, что Мэнсон — такой же политический заключенный, как и Хьюи Ньютон[128], Чарли с очевидной досадой переспросил: “Это еще кто такой?”
Таким образом, группа, выступавшая в поддержку Мэнсона, на поверку оказалась хоть и горласта, да невелика. Если верить репортажам газет и телевидения, большинство молодых людей, которых средства массовой информации свалили в одну кучу под вывеской “хиппи”, поспешили отмежеваться от Мэнсона. Многие говорили, что воплощаемые им идеи — скажем, насилие — прямо противоречат их собственным убеждениям. И большинство ругали его, страдая от “виновности по внешнему сходству”. Некий юноша пожаловался репортеру “Нью-Йорк таймс”, что путешествовать автостопом стало практически невозможно. “Если ты молод, носишь бороду или просто длинные волосы, водители смотрят на тебя как на “маньяка-убийцу из того калифорнийского культа” и жмут на газ”.
Ирония происходящего заключалась в том, что Мэнсон никогда не воспринимал себя как хиппи, приравнивая пацифизм к слабости. Если членам “Семьи” непременно нужен ярлык, — говорил он своим последователям, — тогда куда лучше называть их "слиппи"[129], причем, ввиду практикуемых ими тайных миссии таи-ком-ползком”, этот вариант был весьма подходящим.
Более всего настораживало то, что “Семья” продолжала расти. Группа, жившая у Спана, заметно увеличилась. Всякий раз, когда Мэнсон появлялся в зале суда, я замечал все новые лица наряду с уже известными мне членами “Семьи”.
Можно предположить, что многих из “новообращенных” привлекала сенсация; их тянуло к ней, словно мотыльков на пламя чужой славы.
Чего мы, однако, не знали, так это того, насколько далеко они готовы зайти, чтобы обрести желанное внимание или хороший прием в своей группе.
6 февраля судья Делл постановил, что Лесли Ван Хоутен официально признана вменяемой; решение основывалось на конфиденциальных заключениях, представленных ему тремя психиатрами. Просьба Лесли о замене адвоката была немедленно удовлетворена.
В тот же день в суде Мэнсон неожиданно подыграл нашему блефу: “Давайте устроим суд пораньше. Завтра или в понедельник. Это хороший день, чтобы начать судилище”. Кини назначил начало процесса на 30 марта — дату, уже названную Сьюзен Аткинс. Это дало нам еще немного времени, но отнюдь не достаточно.
16 февраля Кини выслушал заявление, в котором Мэнсон предлагал перенести слушание дела в какой-нибудь другой город или штат. “Знаете, обо всем этом уже столько написано… Про меня писали больше, чем про того парня, что убил президента Соединенных Штатов, — сказал Мэнсон. — Понимаете, это выходит за все рамки; это даже забавно, но в итоге забавы могут стоить мне жизни”.
Хотя другие адвокаты позднее выступят с похожими заявлениями, настаивая на том, что добиться для их клиентов беспристрастного суда в Лос-Анджелесе невозможно из-за огромного количества публикаций, Мэнсон не слишком упорствовал. Его просьба в некотором роде “бессмысленна”, сказал он, поскольку “я не думаю, что добьюсь справедливости в любом другом месте”.
Кини, в отличие от Мэнсона, не сомневался, что суд вынесет беспристрастное решение, но, отказывая в удовлетворении его просьбы, заметил: “Перенос слушаний в другое место, даже если б это произошло, ничего бы не дал”.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
