ложные, хотя на самом деле являются истинными, то есть указывающими на его настоящий след. Животное также не скрывает свои следы, что было бы равносильно тому, чтобы сделать себя субъектом означающего.
Все это путано формулируется даже профессиональными философами. Но ясно, что Речь начинается только с перехода от "притворства" к порядку означающего, и что означающее требует другого локуса - локуса Другого, Другого свидетеля, свидетеля, отличного от любого из партнеров, - чтобы поддерживаемая им Речь была способна лгать, то есть представлять себя как Истину.
Таким образом, Истина получает свою гарантию не от Реальности, которой она касается, а откуда-то еще: из Речи. Точно так же, как именно из речи Истина получает знак, закрепляющий ее в фиктивной структуре.
Первые произнесенные слова (le dit premier) - это указ, закон, афоризм, оракул; они наделяют своим неясным авторитетом настоящего другого.
Возьмите только один сигнификат в качестве эмблемы этого всемогущества, то есть этой всецело потенциальной силы (ce pouvoir tout en puissance), этого рождения возможности, и вы получите непрерывную линию (trait unaire), которая, заполняя невидимый след, который субъект получает от сигнификата, отчуждает этот субъект в первичной идентификации, образующей эго-идеал.
Это записано в обозначении I(O), которое на данном этапе я должен заменить на
штриховое S ретроградного вектора, возвращающее его вершину в исходную точку (ср.график II).
Это эффект ретроверсии, благодаря которому субъект на каждом этапе становится тем, кем он был раньше, и объявляет о себе - он будет - только в будущем совершенном времени.
В этот момент возникает двусмысленность неузнавания того, что существенно для познания себя (un méconnaître essentiel au me connaître). Ведь в этом "заднем виде" (rétrovisée) все, в чем субъект может быть уверен, - это ожидаемый образ, идущий ему навстречу, который он ловит в своем зеркале. Я не буду здесь возвращаться к функции моей "стадии зеркала", той первой стратегической точки, которую я разработал в противовес благосклонности, оказываемой в психоаналитической теории якобы автономному эго. Академическое восстановление этого "автономного эго" оправдывало мое мнение о том, что любая попытка укрепить эго в анализе, принимающем за критерий "успеха" успешную адаптацию к обществу, - феномен психического отречения, связанный со старением психоаналитической группы в диаспоре войны и сведением выдающейся практики к ярлыку, подходящему для "американского образа жизни".
В любом случае, то, что субъект находит в этом измененном образе своего тела, является парадигмой всех форм сходства, которые привносят в мир объектов оттенок враждебности, проецируя на них проявление нарциссического образа, который из удовольствия, получаемого от встречи с самим собой в зеркале, становится при столкновении с ближним выходом для его самой интимной агрессивности.
Именно этот образ становится фиксированным, идеальным эго, начиная с точки, в которой субъект перестает быть эго-идеалом. С этого момента эго является функцией властвования, игрой присутствия, опоры (prestance) и конституированного соперничества. В захвате, которому оно подвергается в силу своей воображаемой природы, эго маскирует свою двойственность, то есть сознание, в котором оно уверяет себя в неоспоримом существовании (наивность, которую можно найти в медитации Фенелона), ни в коем случае не имманентно ему, но, напротив, трансцендентно, поскольку поддерживается непрерывной линией эго-идеала (что не преминул признать картезианский cogito10). В результате трансцендентальное эго само релятивизируется, будучи вовлеченным в méconnaissance, в котором укореняются идентификации эго.
Этот воображаемый процесс, который начинается со зрительного образа и переходит в конституирование эго посредством субъективации означаемого, обозначен на нашем графике вектором
, который является однонаправленным, но артикулируется дважды: один раз в коротком замыкании через ,и снова в обратном направлении по Это показывает, что эго завершается, будучи артикулированным не как Я дискурса, а как метонимия его сигнификации (то, что Дамуретт и Пишон принимают за "легированную" (étoffé) личность, в противоположность "очищенной" (субтильной) личности, которая является не более чем функцией, обозначенной выше как "перевертыш").
Выдвижение сознания в качестве существенного для субъекта в исторических последствиях картезианского cogito является для меня обманчивым подчеркиванием прозрачности Я в действии за счет непрозрачности означающего, определяющего Я; а скользящее движение (glissement), с помощью которого Bewusstsein служит для прикрытия путаницы Selbst, в конечном итоге раскрывает, со всей строгостью Гегеля, причину его ошибки в "Феноменологии разума".
Само движение, смещающее ось феномена разума в сторону воображаемого отношения к другому (то есть к контрагенту, обозначаемому маленьким "о", объекту petit a), обнаруживает свой эффект: а именно, агрессивность, которая становится балкой весов, на которых будет сосредоточено разложение равновесия контрагента к контрагенту в отношениях "господин - раб", отношениях, которые беременны всеми хитроумными уловками (ruses), посредством которых разум приводит в движение свое безличное правление.
Теперь я могу показать то, что скрыто в этом первоначальном порабощении - скорее мифическом, чем реальном генезисе, без сомнения, - "пути к свободе" именно потому, что я раскрыл его как никогда раньше.
Борьба, которая устанавливает это первоначальное порабощение, справедливо называется борьбой чистого престижа, а ставка, сама жизнь, хорошо подходит для того, чтобы повторить ту опасность родовой преждевременности рождения, о которой не знал Гегель и которую я рассматриваю как динамическое происхождение спекулярного захвата.
Но именно потому, что она втянута в функцию ставок - более честного пари, чем у Паскаля, хотя это тоже вопрос покера, поскольку существует предел того, как высоко можно поднять ставку, - смерть в то же время показывает, что ускользает от предыдущего правила и от конечного правила. Ведь в конечном счете проигравший не должен погибнуть, если хочет стать рабом. Иными словами, договор везде предшествует насилию, прежде чем увековечить его, и то, что я называю символическим, доминирует над воображаемым, поэтому можно задаться вопросом, является ли убийство абсолютным господином.
Ибо недостаточно решить вопрос на основании его следствия - смерти. Еще предстоит решить, какая смерть, та, что приносит жизнь, или та, что приносит жизнь.
Не умаляя гегелевской диалектики обвинением в неадекватности, которое часто выдвигалось против нее по вопросу о том, что связывало общество господ вместе, я просто хочу в этот момент подчеркнуть то, что, исходя из моего собственного опыта, самоочевидно симптоматично, то есть как установка на подавление. Это, собственно, тема хитрости (Ruse), практикуемой разумом, - и тот факт, что она ошибочна, как я уже отмечал выше, ни в коей мере не уменьшает ее привлекательности. Нам говорят, что труд, которому подвергается раб, и удовольствия, от которых он отказывается из страха смерти, будут именно тем способом, с помощью
