– Мать твою так… Что же это значит! Издеваются надо мной, что ли?
Какую бы пачку он ни раскрыл – всюду многокрасочные изображения на конфетных бумажках.
Заглянул Мировой в глубь стола – и там конфетные бумажки.
Чертыхнувшись, он принялся открывать другие ящики – точно пачки кредиток, аккуратно связанные золотыми и серебряными ленточками, лежали пожелтевшие меню.
Прочел Мировой, разобрал и вдруг воспылал негодованием.
– Такого инженера нужно поматросить да в Черное море забросить, – произнес он почти вслух. – Посмеялись надо мной, вместо инженера повара мне подсудобили. Будет у Пашки спина мягче живота. Пусть знает, не фрейер я, чтоб меня на хомут брать!
Но тут его взгляд упал на сундук, стоявший в углу. Быстро открыл его Мировой, стал рыться и запихивать в карманы.
Один сверток раскрылся, сверкнули ордена. Подмигнул Мировой, закрыл сундук.
Точно тень, исчез из комнаты.
Глава XV. Гастроль Анфертьева
– Не отставай, гады, – обернувшись, крикнул Мировой и со своей кухаркой пошел вперед.
Два инвалида, один с гитарой, другой с мандолиной, и Анфертьев в качестве гастролера-певца спешили за ним.
На голове гитариста сидела кубанка, во рту торчала папироса, обшитая лакированной кожей культяпка сверкала, как голенище. Другой инвалид был одет попроще, у него не хватало только одной ноги, вместо другой у него была деревяшка с явными следами полена. Петлицу его пиджака украшала красная розетка. Он шел без головного убора.
Наконец, компания достигла забора. Позади остались раскачиваемые ветерком ситцевые платья, бабы с квасом и лимонадом, мужчины, расхваливающие брюки, группы любующихся ботинками.
На сломанный ящик Мировой посадил инвалидов, Анфертьева поставил несколько в стороне в качестве каторжника и пропойцы и приказал играть сидящим «Персидский базар».
Когда публики собралось достаточно, Мировой стал повторять громким голосом:
– Граждане, встаньте в круг, иначе оперы не будет.
Но любопытные стояли, лениво переминаясь с ноги на ногу, и иронически посматривали на разорявшегося человека. Тогда Мировой подошел ко все увеличивающейся толпе.
– Тебе говорят, встань в круг, – сказал он щупленькому человечку и, слегка подталкивая каждого, уговаривал и призывал к порядку.
Наконец, круг образовался.
– Сейчас, граждане, жена алкоголика исполнит песнь, – сказал режиссер и отошел в сторону.
В середине живого круга появилась женщина в платке, нарумяненная, с белым, сильно пористым носом и широким тяжелым подбородком. Туфельки у нее были модные, чулки шелковые, как бы смазанные салом, пальто дрянное, скрывавшее фигуру.
Певица надвинула платок еще ниже на глаза, не глядя ни на кого, запела:
Смотрите, граждане, я женщина несчастная,Больна, измучена, и сил уж больше нет.Как волк затравленный, хожу я одинокая,А мне, товарищи, совсем немного лет.
Была я сильная, высокая, смешливая,Все пела песенки, как курский соловей,Ах, юность счастлива и молодость красивая,Когда не видела я гибели своей.
Я Мишу встретила на клубной вечериночке,Картину ставили тогда «Багдадский вор»,Ах, очи карие и желтые ботиночкиЗажгли в душе моей пылающий. костер.
Она подошла к Анфертьеву, посмотрела на него и продолжала:
Но если б знала я хоть маленькую долюшкуВ тот день сияющий, когда мы в ЗАКС пошли,Что отдалася я гнилому алкоголику,Что буду стоптана и смята я в пыли.
Брожу я нищая, голодная и рваная,Весь день работаю на мужа, на пропой.В окно разбитое луна смеется пьяная,Душа истерзана, объятая таской.
Не жду я радости, не жду я ласки сладостной,Получку с фабрики в пивнушку он несет,От губ искривленных несет сорокаградусной,В припадках мечется всю ночь он напролет.
Но разве брошу я бездушного, безвольного,Я не раба, я дочь СССР,Не надо мужа мне такого, алкогольного,Но вылечит его, наверно, диспансер.
Она обвела взором живой круг и, выдержав паузу, продолжала:
А вы, девчоночки, протрите глазки ясныеИ не бросайтеся, как бабочки, на свет,Пред вами женщина больная и несчастная,А мне, товарищи, совсем немного лет.
В толпе раздались всхлипывания, женщины сморкались, утирая слезы. Какая-то пожилая баба, отойдя в сторону рыдала неудержимо. Круг утолщался, задние ряды давили на передние.
Певица, кончив песню, повернулась и пошла к музыкантам, настраивающим свои инструменты.
Мировой снова выровнял круг, затем вынул из желтого портфеля тонкие полупрозрачные бумажки разных цветов, помахал ими в воздухе.
– Граждане, желающие могут получить эту песню за 20 копеек.
Бабы, вздыхая, покупали.
Хулиган подмигнул Крысе. Он вышел на середину. Он открыл рот и, посматривая на свой инструмент, запел:
Раз в цыганскую кибиткуМы случайно забрели,Платки красные внакидку,К нам цыганки подошли.
Одна цыганка молодаяМеня за руку взяла,Колоду карт в руке держалаИ ворожить мне начала.
Пашка, только что исполняющая песнь жены алкоголика, появилась в красном с голубыми розами, с серебряными разводами платке и, держа карты, произнесла злым голосом:
Ты ее так сильно любишь,На твоих она глазах,Но с ней вместе жить не будешь,Свадьбу топчешь ты в ногах.
Но все время не отходитОт тебя казенный дом,На свиданье к тебе ходитТвоя дама с королем.
Цыганка продолжала, пристально смотря на карты:
Берегись же перемены,Плохи карты для тебя,Из-за подлой ты изменыСгубишь душу и себя.
Снова раздался мужской голос:
На том кончила цыганка,Я за труд ей заплатил.
Мировой вынул и бросил трешку инвалиду. Инвалид бросил ее цыганке. Цыганка подняла и спрятала за голенище. Затем удалилась.
И заныла в сердце ранка,Будто кто кинжал вонзил.
Едва добрался я до домуИ на кровать упал, как сноп,И мне не верилось самому,И положил компресс на лоб.
Собрался немного с силой,Рассказал ей обо всем.
В это время актриса, уже в другом платке появилась и подхватила:
Ах, не верь, о друг мой милый,С тобой гуляю и умру.
Исполнитель выждал и запел:
Вот прошло немного время,Напоролся как-то я,Из гостиницы-отеляПод конвой берут меня.
Вот казенный дом с розеткой,Вот свиданье с дорогой,Жизнью скучной, одинокойПросидел я год-другой.
Когда вышел на свободу,Исхудавший от тоски,Вспомнил карты, ту колоду,Заломило мне в виски.
Что цыганка предсказала,Все сбылося наяву,И убил я за изменуИ опять пошел в тюрьму.
Теперь толпу обошла цыганка. Крыса вышел на своих культяпках.
– «Обманутая любовь», – сказал он, обводя круг своими большими глазами, и запел тихим голосом:
Все прошло, любовь и сновиденья,И мечты мои уж не сбылись,Я любил, страдал ведь так глубоко,Но пути с тобою не сошлись.
Так прощай, прощай уже навеки,Я не буду больше вспоминать,Я любовь свою теперь зароюИ заставлю сердце замолчать.
Я уйду туда, где нет неправды,Где люди честнее нас живут,Там, наверно, руку мне протянут,И, наверно, там меня поймут.
Кончив, он обошел круг, держа в руках розовую бумажку. Торговля шла бойко.
Под аккомпанемент всего хора Анфертьев исполнил песню, сочиненную Мировым на недавно бывшее событие
На одной из рабочих окраин,В трех шагах от Московских ворот,Там шлагбаум стоит, словно Каин,Там, где ветка имеет проход.
Как-то утром к заставским заводамНа призывные звуки гудковШла восьмерка, набита народом,Часть народа висела с боков.
Толкотня, визг и смех по вагонам,Разговор меж собою вели —И у всех были бодрые лица,Не предвидели близкой беды.
К злополучному месту подъехав,Тут вожатый вагон тормозил,В это время с вокзала по веткеК тому месту состав подходил.
Воздух криками вдруг огласился,Треск вагона и звуки стекла.И трамвайный вагон очутилсяПод товарным составом слона.
Тут картина была так ужасна,Там спасенья никто не искал.До чего это было всем ясно —Раз вагон под вагоном лежал.
Песня имела огромный успех и была раскуплена моментально.
Вернувшись в свою комнату, Мировой, окрыленный очередным успехом, принялся сочинять новые песни. Перед ним стояла бутылка водки. Он сочинял песню, которую публика с руками будет рвать.
