на столе листок бумаги с текстом, напечатанным на пишущей машинке, и бегло прочитал, интонацией выделяя отдельные слова:
— «Недавно был объявлен декрет о бесплатном питании детей до четырнадцатилетнего возраста. Это имеет целью еще больше развратить взрослое население. Всякой новой власти придется столкнуться с проведенным большевиками институтом «бесплатного кормления», и, при естественном отказе правительства осуществить эту меру, оно встретит недовольство среди широких масс населения».
Дзержинский взмахнул листком бумаги и сказал с ненавистью:
— Вот что представляют из себя наши враги, которые выдают себя за демократов. Мы делаем все, чтобы спасти детей от голода, а они, еще не дорвавшись до власти, уже планируют, как вернуть детей рабочих и крестьян в естественное состояние голода! Когда они пишут, что большевиков надо уничтожать поголовно и беспощадно, они имеют в виду и детей — чтобы некому было продолжить нашу борьбу...
Как всегда, Дзержинский говорил быстро и нервно, словно боясь не успеть высказаться. У него был небольшой акцент, но это не замечалось — завораживала логичность и страстность его речи:
— Когда смотришь на детей, не можешь не думать, что революция была совершена именно для них. А между тем сколько их искалечено нуждой, сколько уже погибло от тифа, голода, побоев. Бегут за тысячи верст к теплу, на юг, срываются и падают на рельсы, замерзают на крышах товарных составов. Преступно смотреть, как гибнут дети. И тут чекисты никак не могут остаться в стороне, наш аппарат — один из наиболее четко работающих сейчас. Его разветвления есть повсюду, с ним считаются и его побаиваются. Чрезвычайные комиссии обязаны помочь човетской власти спасти детей! — взволнованно и сердито говорил Дзержинский, словно бы с кем-то спорил. — И они уже это делают. Мне тут рассказывали, как на одной станции чекисты захватили шайку мародеров — готовили к отправке два вагона наворованного на складах добра. Продукты — мясо, хлеб, сахар, масло — едва поместились на двух десятках подвод. И все это чекисты доставили в детский дом, а мародеров расстреляли на месте. Так будет и впредь. Преступник не только тот, кто украл предназначенный детям мешок муки, но и тот, кто не схватил вора за руку. Виновных в этом будем наказывать тоже вплоть до расстрела. Это такие же враги, как бандиты и контрреволюционеры, схваченные на месте преступления!..
Немного помолчав, Дзержинский смущенно и доверительно признался Лагутину:
— Люблю детей. Кончится Гражданская война — буду просить Центральный Комитет поручить мне работу в комиссариате просвещения.
Именно тогда, в кабинете председателя ВЧК, в принципе был решен вопрос об отправке детей в хлебородные губернии. И вот дети уже в пути, но беспокойство за их жизнь не только не оставляло Лагутина, но все усиливалось.
«Фултон» отправился в свой необычный последний рейс шестого июля — ровно через год после начала белогвардейского мятежа. И в этом вроде бы случайном совпадении была своя внутренняя логика — если бы не мятеж, не потребовалось бы отправлять из разрушенного города голодных, обездоленных детей.
Прошел год, но белогвардейский мятеж все еще давал себя знать. Об этом свидетельствовали статьи в губернской газете: от губздравотдела — о распространении в городе и губернии эпидемических болезней; от продовольственного комитета — о распределении махорки и курительной бумаги, спичек и кофейного суррогата. Мука и сахар выдавались только на детей. От губернского ревтрибунала — о наказании участников мятежа и тех, кто их укрывал; от уголовного розыска — о продолжавшихся в городе убийствах и грабежах, в списках арестованных — превратившиеся в уголовников вчерашние мятежники.
Регулярно печатались отчеты о деятельности бюро жалоб. Предметами жалоб были чрезвычайный налог, реквизиции и конфискации, невыдача пайка семьям красноармейцев. В графе, на кого принесены жалобы, указывались волостные комитеты, военные власти, продовольственные органы, комиссии по обложению налогом. Но на первом месте неизменно стояла губернская чрезвычайная комиссия.
Лагутин сам жаловался в губком партии: чекисты еще не успеют добраться до места, как оттуда, словно по команде, потоком идут доносы на неправильные действия чекистов, на творимый ими произвол и жестокость, на незаконные обыски и аресты.
За этим чувствовалась опытная рука оставшихся на свободе белогвардейцев и провокаторов, а цель у них была одна — опорочить чекистов, парализовать их работу. И так было по всей стране, бельмом в глазу стала чека для контрреволюции.
Неумолимо сокращалась территория Советской республики. Тревожные сводки поступали с Северного, Западного и Южного фронтов: противник перешел в наступление... потеснил наши позиции... Красной армией оставлены такие-то населенные пункты...
За неделю до отплытия «Фултона» пал Царицын — низовье Волги оказалось в руках деникинцев.
Третьего июля — за три дня до отплытия «Фултона» — Деникин отдал приказ о наступлении на Москву и взятии ее не позднее осени.
Стремился к Волге и сухопутный адмирал Колчак, чтобы соединиться с Деникиным и начать совместное наступление на Москву. По ночам, наверное, уже мерещился ему торжественный перезвон московских колоколов.
В начале марта Колчак взял Уфу, Бугульму, Белебей. К апрелю колчаковцы были почти у самой Волги, но тут двинулась вперед Южная группа Восточного фронта под командованием Фрунзе.
По указанию председателя Реввоенсовета Троцкого наступление было приостановлено, что, по сути, спасло армию Колчака от полного разгрома. Потребовалось личное вмешательство Ленина, чтобы войска опять перешли в наступление, и теперь сводки с Восточного фронта вселяли в усталых людей надежду, что жизнь наладится, советская власть выстоит.
Здесь же, рядом со сводками с фронтов, была напечатана заметка «На Путятинском фронте»:
«Вероятно, читатель удивится, прочитав заглавие этой статьи. Причем если он из буржуев, то возрадуется и возликует: “Слава богу, еще один фронт прибавился, на котором наши защитники борются с ненавистными большевиками”.
Читатель из рабочих или крестьян, напротив, тяжело вздохнет и промолвит: “Да скоро ли наконец перестанут нас тревожить белые разбойники, долго ли будут мешать налаживать мирную жизнь, стараясь сморить голодом?”»
И в самом деле — где этот проклятый Путятинский фронт? — спрашивал автор статьи и рассказывал, как банда штабс-капитана Бусыгина напала на село Путятино, но в тот же день была выбита оттуда отрядом чекистов, который возглавлял начальник иногороднего отдела губчека Андрей Лобов.
Зато белогвардейские газеты захлебывались от ненависти и отчаяния, дворовыми шавками старались перекричать друг друга:
«Нам сообщают из Лондона, что в Петрограде и Москве произошло восстание беднейших классов русского населения. Большая часть Красной армии перешла на сторону восставших, поэтому Советское правительство распустило Красную армию и организовало новую гвардию из китайцев...»
«Вот чем утешаются господа белогвардейцы», — язвительно замечала губернская газета, перепечатавшая заметку из деникинской газеты.
В этом же номере — подборка из колчаковских газет, в которых предчувствие скорого краха уже невозможно было скрыть, оно сквозило буквально в каждой строке. И казенный пафос не помогал:
«Большевистские шайки восстали в нашем тылу, они должны быть истреблены. Мы должны стряхнуть с нашего государственного организма все, что нависло на нем мертвым грузом...»;
«Цель должна определять средства в борьбе с большевиками. Твердость — вот что непосредственно вытекает отсюда. Победим духом дух большевизма...»;
«Пылающий кратер большевистского вулкана не заткнешь ни одним из томов благополучно действующего до сей поры “Свода законов Российской империи”...»
«Что правда — то правда», — иронически заключала губернская газета подборку белогвардейских материалов под общим названием «В стане контрреволюции».
Несмотря на трудности, связанные с голодом и разрухой, город
