Гроб под наброшенным на него покровом, поддерживаемый за ручки ближайшими родственниками, теперь только ждал отца, который, по обычаю, должен был нести изголовье. Эти привилегированные лица позвали его, но он только отмахнулся и покачал головой в знак отказа. А те, полагая это долгом оставшегося в живых и непременным возданием почести усопшему, с благими намерениями, но малым разумением готовы были настаивать на своем требовании. Тут, однако, между оцепеневшим от горя отцом и его благожелательными мучителями стал Олдбок и заявил, что, как землевладелец и хозяин покойного, он сам «понесет его голову к могиле».
Несмотря на столь горестный повод, такой знак внимания со стороны лэрда согрел сердца родственников покойного. И старая Эйлисон Брек, одна из рыбачек, вполголоса пообещала:
— Для его милости Монкбарнса у меня всегда найдутся две дюжины устриц (он слыл большим их любителем), хотя бы мне пришлось самой выйти за ними в море при лютом ветре.
И таков уж нрав простых шотландцев, что, выказав уважение к их обычаям и к ним самим, мистер Олдбок приобрел в этот день большую популярность, чем до того всеми теми суммами, которые он ежегодно раздавал по приходу в порядке личной и общественной благотворительности.
Теперь печальная процессия медленно двинулась в путь. Впереди шли причетники с жезлами, жалкого вида старики, сами ковылявшие, казалось, прямо в ту могилу, к которой они провожали другого, и одетые, по шотландскому обычаю, в поношенные черные сюртуки и охотничьи фуражки с порыжелым крепом. Монкбарнс, если бы с ним посоветовались, вероятно возражал бы против этого лишнего расхода. Но, поступив так, он обидел бы всех больше, чем почтил их, взяв на себя роль первого среди провожающих лиц. Он это отлично понимал и мудро воздержался от упрека там, где упреки и советы были равно бесполезны. Действительно, шотландское крестьянство все еще заражено той страстью к похоронным церемониям, которая когда-то отличала виднейших сановников королевства и даже побудила шотландский парламент издать закон, ограничивающий ее. И я знавал многих людей самого низкого звания, отказывавших себе не только в удобствах, но и во многом необходимом ради того, чтобы скопить достаточную сумму и дать возможность пережившим их друзьям похоронить их, как они это называли, «по-христиански». Их верных душеприказчиков, какую бы нужду они сами ни терпели, нельзя было побудить обратить на пользу живым те деньги, которые напрасно затрачивались на погребение мертвых.
С печальной торжественностью, обычной в таких случаях, похоронная процессия прошла около полумили до кладбища, где тело было предано родной земле, и после того, как могильщики засыпали яму и покрыли ее свежим дерном, мистер Олдбок, сняв шляпу, поклонился своим помощникам, стоявшим в скорбном молчании, и кивком головы отпустил провожающих.
Священник предложил антикварию идти домой вместе. Однако мистер Олдбок находился под таким сильным впечатлением от того, как держались рыбак и его мать, что, движимый состраданием, а может быть, в какой-то степени и тем любопытством, которое иногда толкает нас даже к тому, что нам больно видеть, он предпочел одинокую прогулку вдоль берега, чтобы по пути еще раз посетить хижину.
ГЛАВА XXXII
Какой здесь грех сокрыт, какая тайна,Что их ни рассказать, ни искупить?… черты лица бесстрастныВ них не прочесть ни горя, ни упорстваНе вспыхнут щеки, и уста не дрогнут
«Таинственная мать»[430]
Когда гроб был унесен с того места, где он стоял, провожающие, в порядке их общественного положения или родства с усопшим, гуськом вышли из хижины, причем младших детей мужского пола взяли с собой, и они семенили за носилками, на которых покоился брат, с недоумением следя за непонятным обрядом. Потом поднялись соседки и с заботливой предупредительностью увели девочек, чтобы дать несчастной чете время и возможность открыть друг другу сердца и тем смягчить горе. Однако доброе намерение женщин не возымело успеха. Едва последняя из них вышла за дверь и тихо прикрыла ее за собой, как отец, поспешно оглянувшись, чтобы убедиться, что не осталось никого из чужих, вскочил, яростно заломил руки над головой, издал долго сдерживаемый вопль отчаяния, спотыкаясь, кинулся к кровати, на которой перед тем стоял гроб, бросился на нее и, зарывшись головой в подушку, дал исход всей силе своего горя. Напрасно несчастная мать в ужасе от такой безграничной скорби — тем более страшной, что она овладела человеком суровым и сильным, — подавила собственное горе и слезы и, теребя мужа за полы куртки, умоляла его встать и вспомнить, что, хотя одного из семьи и не стало, у него все же есть жена и дети, нуждающиеся в поддержке и утешении. Этот призыв прозвучал слишком рано, когда отчаяние отца было еще чересчур остро, и остался без внимания. Рыбак по-прежнему лежал ничком, и рыдания, столь горькие и сильные, что от них сотрясались кровать и перегородка, у которой она стояла, руки, стискивавшие одеяло, и судорожно дергавшиеся ноги — все говорило о том, как глубоко и мучительно он страдал.
— Ох, какой день, какой день! — промолвила бедная мать, чье женское горе уже изошло стонами и слезами и теперь почти растворилось в ужасе перед тем состоянием, в котором она видела мужа. — Ох, какой страшный час! И никого, кто бы помог бедной, одинокой женщине! Ох, матушка, хоть бы вы сказали ему слово! Хоть бы вы заставили его успокоиться!
К ее изумлению и даже ужасу, мать мужа услыхала ее и откликнулась на призыв. Она поднялась, без поддержки, уверенно прошла по комнате и, остановившись у кровати, перед простертым телом рыбака, сказала ему:
— Встань, сын мой, и не скорби о том, кто уже за пределами греха, искушения и горя! Скорби о тех, кто остался в этой юдоли горя и мрака. Я вот не скорблю и не могу ни о ком скорбеть, но я больше всех нуждаюсь в том, чтобы ты скорбел обо мне.
Голос старой матери, который уже много лет не звучал при обсуждении насущных нужд семьи, оказал действие на сына. Он сел на край постели, и его внешний вид, поза и движения выражали теперь не гневное молчание, а глубокую тоску и уныние. Бабушка удалилась в свой угол, а мать машинально взяла в руки потрепанную Библию и, казалось, начала читать, хотя глаза ее были полны слез.
Вот что происходило в комнате, когда раздался громкий стук в дверь.
— Что это? — удивилась бедная мать. — Кто мог прийти к нам в такой час? Наверно, этот человек не слыхал о нашем несчастье!
Когда стук повторился, она встала и, открыв дверь, сердито спросила:
