и не вернется, а потом всем селом вытаскивают уже синюю из воды. То в хату нечисть заберется, что жизни не даст. Местные репы-то почесали и решили к ворожбе обратиться, то бишь ко мне. Я ведь возле дуба этого ой как давно живу. Очень давно. Помню времена, когда тут одни леса были, без прогалин. И горы, горы кругом… В общем, деньги притащили и просили защиты. А мне что? Деньги, они-то везде одинаковые. Вот только тут и ворожить не надобно было, чтобы правду рассказать. Ребятишки Матери тут обитают. С незапамятных времен еще. И невеж этих потихоньку выселяют, вот как умеют. Ну и решил Радко, что надобно им как-то уживаться, место ведь хорошее. Да так, чтобы мир да покой царили. Вот и заключили уговор. Только ты не думай, я людей судить не берусь, сам не лучше. За умеренную плату могу хоть кого к алтарю оттащить да на многое глаза закрыть. Но в отличие от тех иродов, мои резоны куда безобиднее.
Эскель сдавленно выдохнул. В груди запекло, а глаза застлала пелена. Ох, не пожалел бы он острие меча своего и проредил бы ублюдков, вот только он ведь совсем не горячный. Пусть и рука уже сама просилась.
— За что Ленка так с родителями поступила?
Матей провел ладонью по лицу, сметая остатки усталости, и кривовато усмехнулся. Знал ведь, куда метить, ирод старый.
— Ясное дело за что. За что и остальные, за что и Ивонна — за-ради счастья своего. Дом понадобился без родителей стареющих и помирающих, что обузою ей были. Приданого хорошего захотелось. Ведь какая же это девка да без приданого?
Ведьмак тогда и вовсе помрачнел. Сам-то он не до конца еще осознавал, отчего его так задевало каждый раз, когда речь о родителях заходила. Но чем старше он становился, тем сильнее на душе болело. Наверное, потому что старел. В юности он частенько мечтал о том, что вот как выедет на большак, то обязательно встретит мать или отца в каком-нибудь очередном захудалом селе. Они-то уж обязательно его узнают. Сын ведь! Посмотрит им в глаза и даже спрашивать ничего не будет, просто скажет что-нибудь хорошее, а еще обязательно обнимет. Они уж наверняка позволят. К тому же он на них совсем не в обиде за такую судьбу. Он стал тем, кем стал, кем должен был стать, дело лишь оставалось за принятием. И он принял это, а куда уж деваться? Лишь бы всю жизнь в бессмысленной злобе не жить. А тогда, может, и зимовать можно будет ездить не только в крепость, но и домой, к родным своим. Он бы и деньгами им помог, и по хозяйству. Руки ведь прямые и с нужного места растут, значит, заработать всегда сумеет. И если не основным ремеслом, то уж наверняка что-то придумает. Но ирония в том, что после того злополучного Испытания Травами он ни черта не помнит ни о том, кем он был, где жил, как жил и с кем. Вот начисто все стерто, даже никаких намеков нет, кроме пресловутой горской песенки, что постоянно лезет в голову. И не то чтобы он был шибко в этом уверен, но хочется думать, что именно ее ему напевала в детстве мать.
— Вижу, гложет тебя что-то, мастер, — хрипло заговорил ворожей. — Могу помочь тебе. Вот, к примеру, прошлое открыть. Авось душа твоя успокоится. Могу умершего призвать. Скажешь ему то, что не успел.
— Не нужно мне знать прошлого, — тихо отозвался Эскель, потупив взгляд. — И умершим я все, что хотел, сказал, когда те живы были.
— Тогда могу приоткрыть тебе будущее.
— Да какой уж прок от этого знания? — вздохнул ведьмак. — Как и от Предназначений всех этих тоже ничего доброго ждать не стоит.
— Все хотят знать, что их ждет. За этим ко мне местные и ходят. Чтобы ворожбу вел, о прошлом и будущем говорил, с мертвыми связь держал, — хохотнул Матей. — И раз изрубить меня мечом ты не торопишься, то так и быть, расскажу тебе все задаром.
Эскель хмыкнул, с недоверием взглянув на старика. Задаром-то оно, конечно, хорошо, но насколько ценны будут такие сведения? К тому же ворожба — дело сомнительное. Где-то доврал, где-то недоговорил и вот — предсказание готово. Не зря ведь не обремененная тактичностью Кейра называла таких вот людей сбродом. А может, все дело было в страхе? Страшно ведь будущее знать.
— Не шибко и верю я в эту твою ворожбу, — и он почти не соврал.
— Не вера твоя делает ворожбу правдивой, а ворожба тебя до правды довести может, — покачал головой Матей, а затем звонко свистнул и вытянул правую руку вверх.
Заполошный вороний грай накрыл все пространство, и стая воронья взмыла вверх, срывая с веток листья. Эскель только сжал в руке свой медальон, скорее, по привычке, чем по нужде, и стиснул зубы, да так, что аж скрежет почувствовал. Не нравились ему все эти магические штучки. И если от ритуалов Деры никакой опасности ждать не приходилось, то тут ему пришлось напрячься, и неслабо. А как одна птица, якобы выбившись из стаи, пролетела чуть ниже, чем стоило бы, то была тут же схвачена цепкими пальцами ворожея. Он с силой стиснул ее упругое тельце в руке и, опустив пониже, постарался поймать своим взглядом ее. Вот только та крутила башкой, как заведенная, но Матея это совершенно не смущало. Он сощурил свои светящиеся глаза, с силой, и так, будто делал это постоянно, впился кривыми зубами в край потрескавшейся губы. Та в одно мгновение треснула, а по подбородку заструилась темная, почти черная кровь. Мазнув по ней большим пальцем левой руки, он осторожно коснулся им вороньей головы, оставляя на черных перьях влажный след.
Эскель почувствовал, как воздух вокруг заходил ходуном и как энергия стала наполнять все вокруг, да такая густая, что, казалось, ее можно просто так схватить пальцами, по одному своему велению. Сумка ведьмака затряслась, и оттуда показался Киф, едва высунув страшную мордаху из небольшого просвета, как раз там, где крепилась ручка. Монотонный хриплый голос Матея заставил маленького духа задрожать, юркнуть обратно ко дну и зарыться в многочисленные склянки с эликсирами. А как ворожей затих, то и самого ведьмака пробрало. На спине сразу же выступила испарина, а пальцы рук предательски дрогнули.
— Много испытаний ждет тебя на пути твоем, — прикрыв глаза, заговорил старик и, стиснув пальцы сильнее, тихонько хрустнул птичьей шеей, отчего голова той безжизненно свалилась на бок. — Непростую девицу ты выбрал.
