Читаем без скачивания Время таяния снегов - Юрий Рытхэу

Саша Гольцев виновато сказал:

– Ребята, а ведь я тоже никогда не был в ресторане…

– Может быть, просто пойдем в нашу “академичку”? – малодушно предложил Ринтын.– Там тоже найдется выпить.

– Нет,– твердо заявил Саша,– привыкать так привыкать к цивилизации… Только этот ресторан мне почему-то не понравился. Пошли дальше.

За каналом Грибоедова ребята свернули на улицу Бродского и остановились перед вывеской ресторана “Восточный”.

– Тут “Восточный”, там “Кавказский”, может, здесь и остановимся? – спросил друзей Саша.

Ребята довольно долго стояли перед стеклянными дверьми, не решаясь войти. Саша, так уверенно начавший поход в ресторан, вдруг оробел.

Из ресторана вышел упитанный мужчина. Ребята сразу узнали в нем известного киноактера. Его провожал однорукий швейцар с пышными усами.

– Именно сюда и пойдем,– заявил Саша.– Это и есть самый лучший ресторан.

Ринтын и Кайон были с ним согласны: такой знаменитый артист не будет ходить в плохой ресторан.

Однорукий швейцар дружелюбно распахнул перед ними дверь и сказал:

– Привет героической Корее!

Ринтын хотел было возразить, но Саша дернул его за рукав и скороговоркой ответил швейцару:

– Привет, привет!

За столами сидели, ели и пили. Ничего особенного. На маленькой эстраде музыканты настраивали инструменты. Между столов сновали официанты с подносами, уставленными закусками и бутылками.

Ребята заняли столик. Худощавый официант, которого завсегдатаи запросто окликали: “Сеня”, подал меню в красочной обложке.

Саша с умным видом принялся его изучать. Он перелистал меню от первой страницы до последней, от последней до первой и растерянно произнес, подавая его Ринтыну:

– Что касается напитков, тут я еще кое-как разбираюсь, но еда… Кто знает, что кроется за этими мудреными названиями.

Совместными усилиями Ринтын и Кайон проштудировали обширное меню.

– Но тут есть простые, понятные блюда,– возразил Ринтын.

– Борщ, котлеты.

– Стоило тащиться в ресторан, чтобы есть котлеты и борщ! Такое мы в любой столовке поедим. Мы пришли в ресторан, чтобы отведать самые изысканные блюда,– сказал Гольцев.

– Может быть, ты хочешь цыпленка-табака? – ехидно спросил его Ринтын.

– Что ты сказал? – спросил Саша.– С табаком? Брось, там такого нет.

– Гляди,– Ринтын подал меню и показал: “цыплята табака”.

– Нет,– закрутил головой Саша,– с табаком – это слишком мудрено, что-нибудь попроще.

– А вы посоветуйтесь с официантом,– подсказала Аня.

– Верно! – хлопнул себя по лбу Саша.– Что мы мудрим?

Неподалеку наготове стоял официант. Едва Саша повернулся в его сторону, как Сеня подскочил и склонился над столом, приготовив привязанный ниточкой к блокноту карандаш. Саша с ним долго совещался, отвергал одни блюда, заказывал другие.

– Водки выпьем? – обратился он к ребятам.

– Обязательно надо,– тоном, не допускающим возражения, сказал официант.– Итак, записываю, триста граммов “Столичной”, две бутылки минеральной, даме…

При этом слове Аня покраснела.

– А даме – двести граммов красного вина! – Официант изящно взмахнул карандашом, захлопнул блокнот и упорхнул.

Саша посмотрел на товарищей, подавленных ресторанным великолепием, и бодро сказал:

– Что вы приуныли? Держите головы выше! Это ресторан не для буржуев, а для таких же трудящихся, как мы.

Кайон, несколько оправившись, спросил Сашу:

– А помнишь нашу столовку в педучилище? Жестяные тарелки, перловую кашу на нерпичьем жиру! А вместо Сени в черном костюме и при галстуке еду подавала через дырку в стене повариха тетя Поля, толстая и неряшливая. Помнишь?

– Помню, Вася,– со вздохом ответил Саша.– Да всего месяца полтора назад я ел прокисшие тюленьи ласты, хлебал вилмуллырилкырил [13]… Ну и что из этого?

– Я бы с удовольствием сейчас попробовал его,– с причмокиванием произнес Кайон.

И ребята наперебой принялись вспоминать любимые кушанья. Аня Тэгрынэ рассказала, как в ее яранге готовили тюленьи ласты:

– Надо было несколько дней держать их в тепле, чтобы кожа снималась легко и целиком, как перчатка… Как это было вкусно!

– А свежая моржатина! – подхватил Ринтын.– Мелко нарезанная, как здешний бефстроганов. Бывало, набегаешься, заскочишь в чоттагын, засучишь рукав, сунешь руку по локоть в котел и схватишь горсть холодного мяса! Вот это еда!

– А олений костный мозг! – причмокнул языком Кайон.– Сам тает во рту и сладкий как сахар. Как жаль, что ничего этого мы не можем заказать здесь,– с сокрушением заметил он, закрывая тисненую папку меню.

– Может быть, подозвать официанта и заказать? – подразнил Саша Кайона.– Ну что вы, на самом деле, ребята? Мы же пришли сюда веселиться!

– Ты обещал нам много рассказать,– напомнил Ринтын, переводя разговор на другое.

– Помню обещание,– ответил Саша Гольцев.– Слушайте! Значит, проводили вы меня, помахали издали ручками, а у меня в груди заныло. Страшно мне стало и, честно сказать, тревожно. Даже подумал: не повернуть ли обратно?

– Ты ведь плыл на сейнере,– напомнил Кайон,– как бы ты его повернул?

– Придумал бы что-нибудь,– ответил Саша.– Вот идем по морю, и страх понемногу проходит. Может быть, потому, что возле бухты Провидения мы попали в такой шторм, что другого такого мне испытывать никогда не доводилось. Сошел я на берег в стойбище, и никто не посмотрел на меня с сомнением, когда я объявил, что я и есть тот самый учитель, которого ждут. Вы, ребята, наверное, такой школы никогда не видели: маленький круглый домик. Стоит на берегу лагуны. Над ним покосившаяся железная труба Издали моя школа меньше всего напоминала Дом народного просвещения, а скорее какую-то хижину. Зато ребята оказались чудесные! Всякие были – и плохие ученики и отличники, а все они просто милые, хорошие ребятишки, с которыми было интересно работать… Не вам мне, конечно, рассказывать, как живут в маленьких стойбищах на побережье Ледовитого океана. Ведь оттого и малы эти селения, что там холодно и голодно, мало зверя в тундре и в море. Вел я там четыре класса: с утра – первый и третий, а вечером – второй и четвертый. Работы было столько, что ни минуты не приходилось скучать. Летом – ремонт, охота, заботы с углем.

Официант принес холодную закуску, расставил на столе тарелки, бутылки. Разлил по большим фужерам минеральную воду, а в рюмки – водку и вино.

Когда официант отошел, Кайон заметил:

– Это называется – сверхугодничество.

– Ты забыл чукотский закон! – строго сказал Саша Гольцев.– Никогда не суди об обычаях тех, у кого находишься в гостях!

– Простите меня, белый человек,– в шутку смиренно наклонил голову Кайон.

– Ну вас! – Ринтын пододвинул каждому его рюмку.– Так и быть, выпьем эту гадость за нашу радость.

– В рифму говоришь,– заметил Саша.

– Он у нас стихи пишет,– сказал Кайон.

– Что ты говоришь! – Саша даже отставил рюмку.– Мне, между прочим, всегда казалось…

– Так будем пить или нет? – грозно спросил Ринтын.

– Ну ладно,– Саша лихо опрокинул в рот содержимое рюмки и долго нюхал корочку хлеба.

Аня пригубила красное вино.

– Саша, лучше расскажи, как мы ехали,– сказала она Гольцеву,– а то говоришь про чукотскую жизнь так, как будто перед тобой действительно корейцы.

– Нет, уж насчет поездки – это ты рассказывай. Я не представлял, как может человек так удивляться! Переживала ты здорово.

– А ты? – лукаво напомнила Аня.– Помнишь, как только показались зеленые сопки, покрытые лесами, все отворачивался от меня?

– Было дело, было,– смущенно улыбаясь, признался Саша.– Но вы меня поймете: два года я летом видел из окошка своей школы ледяную воду и плавающие льдины, а тут целые горы зелени! Было от чего разволноваться!

– А для меня все было ново – и огромные дома во Владивостоке, трамвай, поезд и бесконечные рельсы. Не помню, на какой станции я сошла с поезда на остановке, подержалась за рельс, вернулась в вагон и сказала Саше, что поздоровалась с Москвой. Он никак не мог понять, как это я сделала, пока я не растолковала: ведь рельсы-то эти идут до самой Москвы! А потом ему самому хотелось выйти из вагона и подержаться за железный рельс, чтобы поздороваться со своим родным Ленинградом… Но самое интересное случилось в Хабаровске. Мы туда приехали ночью. Вышли на перрон – хоть глаз выколи, только кое-где горят фонари. Темнота густая, теплая, как одеяло. И вдруг слышу над головой странный шум, как будто ветер гонит тысячи сухих снежинок по покрышке яранги… Но ведь откуда летом в Хабаровске снег? А может быть, это летят птицы? Когда через Чаплинскую косу в темноте летят утки, почти такой же шум… Мы ночевали здесь же, на скамейках, и ночью я несколько раз просыпалась от этого странного шума. Перед рассветом крепко заснула, а когда проснулась, снова услышала этот шелест. Взглянула наверх – дерево над нами! Живое, большое, зеленое дерево! И всю-то ночь от малого ветра оно шуршало и шумело над нашими головами!