Стало совсем темно. Появились звезды. Кто-то сказал, что нам пора идти. Молодые люди остановились на ночь в одном из арабских домов, а мне предоставили комнату в маленьком католическом монастыре. Мы распрощались.
Священник-араб, которого я сначала принял за француза, уже ждал меня; это был хрупкий невысокий человек с жидкой бородкой и большими, по-детски широко открытыми карими глазами.
— Я опасался, что с вами что-то случилось, — сказал он. — А потом услышал, что вы пьете кофе с капитаном. Ужин готов.
Мы прошли в выбеленное сводчатое помещение. На столе горела масляная лампа, стояла тарелка с финиками. Молодой араб в черной рясе поставил перед нами суп с макаронами, который принес с кухни, расположенной в смежной комнате. Пока мы ели, сквозь проем видно было, как он жарит бараньи отбивные, подбрасывая в печь дрова.
Мы съели мясо, затем чистили огромные апельсины из Яффы и все время разговаривали о непостижимости Бога, красоте и безобразии человека. Затем мы поговорили о войне. Руки священника дрожали, когда он складывал в кучку корки от апельсинов на тарелку, а большие и невинные детские глаза стали еще шире.
— При турках, во время войны, меня избили палками, — спокойно произнес он на своем безупречно правильном французском. — Я не перенес бы этого, если бы не вспоминал о бичевании нашего Спасителя. Меня связали по рукам и ногам и дали триста палочных ударов по подошвам. Мои ноги истекали кровью. Но Бог был добр ко мне. Я потерял сознание.
Он немного отхлебнул кисловатого вина и улыбнулся, словно извиняясь за свое признание.
— Почему они сделали это со мной? Они говорили, что я прячу британских шпионов.
— Они могли вас убить.
— Бог был милостив, — улыбнулся он. — Меня выслали в Алеппо.
Он еще отхлебнул вина, и мне показалось, что его старческое лицо осветилось.
— А здесь я обрел счастье. Я увидел, как армии союзников вошли в эту страну, я знал, что христиане заняли Святую Землю.
Когда я уже собрался спать, священник зашел ко мне и сообщил, что комендант и его адъютант пришли, чтобы пригласить меня в город.
Человек пять-шесть в хаки и несколько местных шейхов молча сидели в небольшой комнате, украшенной картинами с изображением Распятия. Они встали мне навстречу и поклонились; потом последовал церемонный обмен сигаретами. Священник вошел с подносом кофе. Только комендант говорил по-английски. Его люди и шейхи сидели молча, наблюдая за нами, а мы разговаривали, сидя на маленьком диванчике.
Разговор был сдержанным и формальным, как менуэт. Мы обменивались комплиментами, беседовали о лошадях и охоте, то есть о сугубо «мужских» вещах. Маленький священник в поношенной сутане и пыльной шапочке скользил между нами, без слов подавая гостям чашечки кофе.
Все это походило на сцену из жизни древнего мира. Так встречались странники — вежливо и неспешно раскрывая в общении свои мотивы и цели — в романтические дни прошлого. Я встал и принес извинения, мол, уже поздно и мне пора спать. Солдаты и шейхи встали и поклонились, и мы наконец попрощались.
Музыкой ночи был собачий вой. Я никогда не слышал такого завывания, а над Моавскими горами сияла полная луна.
Долгие часы я лежал без сна в своей маленькой белой келье, наблюдая за тем, как лунный свет падает сквозь решетку окна. Псы Керака, а также собаки окрестных горных деревень на мили вокруг приветствовали луну. Во время редких перерывов я начинал забываться сном, пользуясь тем, что вой прекратился, но тут становилось слышным тявканье шакалов; весь собачий хор дружно откликался на него, и все начиналось снова.
Должно быть, я все же заснул, потому что разбудили меня крики петуха и восход солнца. Я слышал голоса за окном. Муэдзин призывал на первую молитву.
Затем зазвонил монастырский колокол. Я как раз успел в церковь, чтобы посетить мессу, которую служил маленький священник. Ему помогал арабский мальчик. Каждый раз, когда старик опускался на колени перед алтарем, я невольно смотрел на подошвы его ног и вспоминал о трех сотнях ударов палкой, которые он перенес с таким смирением и мужеством…
Утром мы попрощались.
— Храни вас Бог днем и ночью, — произнес он. — Я буду молиться за вас.
Он достал листок бумаги с оборванным краем, приложил его к стене и вписал мое имя.
— Возможно, когда-нибудь вы вернетесь, — сказал он с кроткой улыбкой, совершенно отвергавшей материальные затруднения и особенности современной жизни.
— Кто знает? — ответил я. — Мыслями я не раз буду возвращаться сюда. Как только вспомню, как вы служили здесь утром, это и будет возвращение.
— Мысль и молитва, — кивнул он. — Это одно и то же.
И я отравился в путь, вниз с горы.
Я часто вспоминаю, как ранним утром он совершал древний ритуал в маленькой церкви посреди Моавских скал. Если покровительство человека доброго и хорошего, простого и чистого сердцем может помочь, то многие из совершенных мною грехов, возможно, станут чуть более легким бременем на моих плечах.
7
Едешь по пустыне на юг от Эль-Катрани много часов, никого не встречая на пути, кроме кочевников-бедуинов с ружьями за спиной, да верблюдов, способных выжить там, где умирает любое другое существо.
Затем вдали, за границей выжженной жаром равнины, солнечный свет начинает мерцать, отражаясь от маленького каменного здания. Это один из полицейских постов Арабского легиона. Там вы должны назвать свое имя, пункт назначения, номер машины или цвет своей лошади или верблюда.
Когда останавливаешься у полицейского поста, появляется невероятная фигура в форме и островерхом шлеме Легиона. Невероятной она кажется посреди пустыни, потому что в таком облачении можно спокойно охранять Букингемский дворец. Пуговицы сияют как звезды. Ботинки начищены. Шпоры отполированы.
Полицейский выходит к путнику, отдает честь, совершает все формальности, а затем, хотя и не говорит по-английски, дает вам понять, что желает проявить гостеприимство на своем одиноком посту.
Он приглашает вас на почетное место, готовит горький кофе по рецепту бедуинов или сладкий мятный чай, а если день клонится к закату, предложит вам и ночлег в здании полицейского участка.
Эти неофициальные хозяева Трансиордании, улыбающиеся, приветливые и гостеприимные, передают вас из рук в руки через всю пустыню.
Долгая дорога до Петры идет прямиком на юг, по плоской равнине, на которой мили сухой соли слепят глаза. Потом начинается полоса черной базальтовой гальки, напоминающей пересохшее дно океана. Через одну-две мили эти камни, сохраняя форму, становятся все крупнее и крупнее, будто их омывали и выглаживали древнейшие потоки и давно исчезнувшие морские течения.
