этом городе, где большинство населения еврейское, с особою силой свирепствовал террор: убийств, покушений, взрывов бомб было несколько десятков за первые пять месяцев 1906 г. 1 июня было сделано несколько выстрелов в католическую процессию. Тогда начался погром еврейских домов, причем за два дня евреев было убито 75 и ранено 84, христиан – убито 7 и ранено 18. Войска, вызванные для восстановления порядка, несколько раз вступали в перестрелку с еврейской самообороной, и это навлекло на них обвинение в соучастии.
Гос. дума отправила в Белосток трех своих членов для расследования погрома на месте. Эти депутаты допрашивали почти только потерпевших евреев и вернулись с докладом, чрезвычайно односторонним и пристрастным. Они доказывали по старому трафарету, что погром был организован правительством! Во время прений по этому вопросу произошел инцидент: деп. Якубзон сказал, что солдаты боялись идти на те улицы, где стреляла еврейская самооборона, так как «русские войска научились бегать от выстрелов – Русско-японская война оказала на них плохое влияние». Протесты всей правой и умеренной печати, вызов на дуэль со стороны молодого офицера (пор. Смирнского), резкая отповедь депутатов Стаховича и Способного побудили Якубзона истолковать затем свои слова по-новому: солдаты не шли – потому что не хотели стрелять в народ…
Невозбранные нападки на министров и крики «в отставку!» отражались на престиже власти. «Русский Вестник» иронически писал о «кротости, непротивлении и смирении кабинета г. Горемыкина». Стали учащаться случаи волнений в войсках – даже в Красносельском лагере, в первом батальоне Преображенского полка. В деревнях возобновлялось аграрное движение. Открытый конфликт между Думой и правительством создавал опасное «шатание умов»; многие начинали сомневаться в том, где же истинная власть. Не слабел и революционный террор[119].
Государственный совет, который должен был служить опорой власти, держал себя пассивно, выжидательно. Когда Дума, желая показать недоверие к правительству, сократила кредит на оказание помощи голодающим с 50 миллионов до 15 миллионов руб. – Гос. совет, вопреки настояниям министра финансов В. Н. Коковцова, принял думскую цифру ассигнования. (Это был первый и единственный проект, прошедший при Первой Думе все законодательные инстанции.)
Заседавший в конце мая дворянский съезд также избегал нападок на Думу; в нем преобладали умеренные. Он принял адрес государю с указанием на необходимость насаждения частной собственности в деревне и избрал Совет объединенного дворянства, получивший впоследствии большую известность.
Во второй половине июня возникли упорные слухи о возможности думского министерства. Государь едва ли сам когда-либо соглашался на такой шаг – его отношение к этой Думе было достаточно определенным – но он не препятствовал близким к нему лицам, в том числе Д. Ф. Трепову, производить «глубокую разведку в неприятельском лагере».
Д. Ф. Трепов не только вел переговоры с «кадетскими» лидерами; он открыто высказал свое мнение в иностранной печати. 24 июня (7 июля) в английских газетах появилась беседа дворцового коменданта с корреспондентом агентства Рейтер. Д. Ф. Трепов прямо говорил, что министерство Горемыкина не справляется с положением: «Союз думского центра и трудовиков будет разорван только тогда, когда центр будет призван к власти. Поэтому я считаю весьма желательным, чтобы новое министерство было образовано из членов думского центра». – «То есть кадетов?» – спросил корреспондент. – «Да, кадетов, ибо они – сильнейшая партия в Думе. Ни коалиционное министерство, ни министерство, взятое вне Думы, не дадут стране успокоения…» В Англии, как отмечало агентство СПА, эти заявления встретили всеобщее одобрение.
По-видимому, Д. Ф. Трепов считал, что следует поручить к.-д. составление кабинета – со своего рода «провокационной» целью: они вынуждены были бы резко порвать с левыми и дискредитировали бы себя либо слабостью, либо репрессиями, а тогда можно было бы их легко опять устранить. К.-д. приняли эти переговоры совершенно «всерьез», и уже шли толки о составлении кабинета П. Н. Милюкова[120] или С. А. Муромцева.
На самом деле между Думой и властью назревал открытый разрыв. 19 июня произошло бурное столкновение по вопросу о смертной казни: Дума криками и шумом не дала говорить главному военному прокурору Павлову, который должен был давать объяснения по законопроекту об отмене смертной казни. Суровый человек долга, прокурор Павлов был обвинителем в целом ряде процессов о революционных убийствах: за это его в Думе называли «убийцей» и «палачом». Министр юстиции Щегловитов перед этим инцидентом напомнил с думской трибуны, что после амнистии 21 октября террористические акты только усилились: «Ежедневно на громадном пространстве России совершаются возмутительные политические посягательства, уносящие в могилу добросовестных исполнителей долга… Отмена смертной казни при таких условиях была бы равносильна отказу государства всемерно защищать своих верных слуг».
Дума единогласно приняла проект об отмене смертной казни, который был передан в Гос. совет.
20 июня в газетах появилось правительственное сообщение по земельному вопросу, разъяснявшее, какие меры могут быть приняты для улучшения положения крестьян, и отвергавшее принцип принудительного отчуждения. Оно было издано для прекращения толков о предстоящем отобрании помещичьих земель – толков, порожденных думскими прениями и вызвавших во многих местностях новую вспышку аграрных волнений.
Дума сочла это вызовом. «Прочитав это сообщение, я впал в состояние бешенства!» – воскликнул деп. В. Д. Кузьмин-Караваев, считавшийся умеренным. Земельной комиссии было поручено выработать ответ.
Между тем кампания против Думы усиливалась. С одной стороны, на рабочих митингах выступали большевики – тут впервые широкие круги познакомились со своеобразной фигурой Ленина – громившие «предательство к.-д.» и трусость думского большинства. В то же время в «Правительственном Вестнике» продолжали печататься десятки телеграмм правых организаций, просивших государя поскорее разогнать Думу. «Главная позиция, захваченная революцией, – писал А. А. Столыпин, – это Гос. дума. С ее неприкосновенных стен, как с высокой крепости, раздаются воистину бесстыжие призывы к разгрому собственности, к разгрому государства и день ото дня наглее, день ото дня разнузданнее, чаще и чаще поднимаются голоса, угрожающие самой Верховной власти…» («Новое Время», 1 июля).
Такой осторожный и умеренный человек, как известный историк С. Ф. Платонов, заявлял, что нужен не разгон, а роспуск Думы на законном основании; эта мера была бы спасительной[121]. Того же мнения держалось большинство министров. Были, впрочем, и другие мнения; так, Д. Ф. Трепов считал, что Дума и партия к.-д. должны бы раньше «еще больше себя дискредитировать».
Повод для роспуска дала сама Гос. дума. В заседании 4 июля она постановила обратиться к населению с «разъяснением» по аграрному вопросу, заявляя, что она «от принудительного отчуждения частновладельческих земель не отступит, отклоняя все предположения, с этим не согласованные». – «Ведь и мы одни, как министры, не можем издать закона», – тщетно возражал на это кн. Н. С. Болконский.
Когда о таком постановлении узнал П. Н. Милюков, он сильно встревожился, понимая, что это может стать поводом для роспуска. В заседании 6 июля к.-д. уже забили отбой. И. И. Петрункевич
