В-третьих, те испытания, которые вы упомянули, были не настолько и фальшивы. Большая часть пуль Притчетта действительно сохраняет убойную мощь на такой дистанции. И стреляй вы в открытом поле, как на Альме, это имело бы смысл.
Я сделал паузу, и Рассел вздрогнул.
— Вы имеете в виду, что все расчеты для нашего оружия делались для сражения в поле? Конечно! Там дашь залп из тысячи ружей, и хоть кто-то да попадет. А среди ваших чертовых укреплений… Простите! Среди ваших укреплений никто ведь даже не ходит. Все под землей или ползком! Конечно, обстрел совершенно не имеет смысла. Только артиллерия, а в ней, несмотря на превосходство наших орудий, вы опять же нас опережаете за счет воздушной разведки. Как же просто и… Штабс-капитан, почему вы рассказываете это мне, своему врагу? Кто-то другой действительно мог бы сделать это, поддавшись гордыне или желанию обрести славу, но вас я уже слишком хорошо узнал. Вы можете врать мне в глаза, но у вас нет никакого пиетета перед прессой. Вы используете меня не меньше, чем я сам планирую использовать вас. Так зачем вы рассказываете мне о тех наших ошибках, которые не осознали еще даже наши генералы? О том, что будет стоить жизней вашим солдатам?
Я какое-то время молчал. Кажется, я плохо влияю на людей, они начинают слишком много говорить прямо в лоб. А что касается вопроса Рассела… Да не выдал я ничего особенного, чего не поймут сами англичане и французы. Ничего, что не было учтено в нашем 1855 году.
— Прежде чем я отвечу, позвольте сделать несколько замечаний, — вздохнул я. — Во-первых, капитан… Меня повысили после того, как мой пилот потопил «Родней». Во-вторых, наши пушки не хуже ваших. Скорее наоборот: перетащив на укрепления крупные калибры с кораблей, мы разом вышли вперед по мощи залпа. И, наконец, в-третьих — мы чуть не упустили из виду вопрос, с которого начали. Вы спросили, как я угадал развитие ситуации. Я рассказал про теоретические и реальные характеристики винтовки Энфилд. И это был просто пример того, как думаю я и как думает все новое поколение русских офицеров.
— Что вы имеете в виду?
— Мы не собираемся отправлять своих солдат на убой исключительно в рамках написанной еще до боя диспозиции. Первая колонна марширт, вторая колонна марширт…[46] Эту позорную практику мы смогли изжить в себе благодаря Лейпцигу и Аустерлицу. Теперь наши офицеры и генералы стараются думать. До боя, во время боя, после боя!
— Не понимаю…
— А вы попробуйте. Есть винтовка Энфилд во всем многообразии ее характеристик, есть наш литтихский штуцер, есть гладкоствольные ружья. Есть флот, есть артиллерия и ракеты. Есть каждый наш и ваш солдат со всей его экипировкой, опытом и осознанием того, за что он сражается. Вот если все эти вещи сложить, понять, как они влияют друг на друга, то только тогда и можно придумать план на бой. Ну или предсказать, как будет развиваться конфликт.
— Мне кажется, что столько всего удержать в голове просто невозможно.
— Всего можно достичь упражнением, — я улыбнулся. — И талант полководца определяется той глубиной, на которую его разум может охватить всю эту собранную и систематизированную информацию.
— Вы хотите сказать, что вся русская армия думает и сражается подобным образом?
— Пока нет, — я развел руками. — Но я хотел показать вам, куда мы движемся. Какими станем уже скоро. На земле, в море, в небе…
* * *
Рассел ушел, потирая виски и на ходу читая сделанные во время разговора записи. Я же остался на своем месте.
— Вы меня ждали? — по лестнице поднялся Дубельт и занял кресло, где еще недавно сидел журналист. — Тоже какие-то сложные умственные упражнения помогли догадаться?
— Мой денщик, Ефим, приглядывал за домом и доложил, что вы заняли комнату прямо под крышей, — я не стал делать тайны из такой мелочи. — Вот я и подумал, что это не просто так. И как вам разговор?
— Скажу честно, поначалу возникло желание выйти и пустить вам пулю в лоб.
— Но вы сдержались?
— Представил, как подобный материал будет читаться англичанами: и лордами, и работягами из доков. Как будет беситься Наполеон, когда осознает, что его уже в который раз обходят и информация, и интересные предложения. А еще я помню, как вы объясняли свои ответы для чужой газеты после прошлого интервью — суть ведь осталась той же. Показать свою силу и заставить врагов сомневаться.
— И все? — я не удержался от этого вопроса.
— А еще в отличие от рыжего ирландца я знаю, как все на самом деле устроено в нашей армии, — Дубельт усмехнулся. — И я правильно понимаю, что все сказанное было посланием не столько лондонской публике, сколько еще и нашему императору.
Я просто кивнул. Увы, у меня не так много возможностей, чтобы упускать шанс донести какие-то важные мысли на самый верх.
Дубельт некоторое время молчал. Потом, так ничего и не сказав, поднялся и двинулся обратно к лестнице. Лишь в последний момент он остановился и обернулся.
— Не знаю, что именно из сказанного вами напечатает британец, но лично я передам императору полную версию. Вас услышат. Только… Узнайте все же, где империя строила каждый из своих кораблей.
Неожиданно. Я запомнил это пожелание, а пока… Я благодарно кивнул генералу третьего отделения и вот теперь уже окончательно расслабился и откинулся на спинку кресла. Не знаю, почему Дубельт решил рассказать мне о своем решении и почему вообще принял его. Может, дело в нашем соглашении об охоте за предателями, а может, он просто поверил мне. Не знаю, но буду ждать, что же принесут мне в будущем эти разговоры.
Ждать и работать сам!
Я собрался, сжал кулаки, напрягая мышцы, а потом резко вскочил на ноги. Надо еще столько всего успеть!
* * *
Джеймс Томас Браднелл примерил перешитый по его приказу теплый свитер. Проклятый холодный ветер пробирал до костей. И дело тут не в пятидесяти семи годах, которые должны были стукнуть через пару недель — здесь мерзли и старые, и молодые.
— Мой лорд, — слуга поклонился. — Мы все сделали, как вы просили. Расширили ворот прямо под крой мундира. Теперь можно надевать его снизу, и со стороны никто ничего не заметит.
Лорд Кардиган, носивший этот титул уже почти двадцать лет, кивнул. Действительно
