— Подсудимый Пауэрс, вы сознавали, что, вторгаясь в воздушное пространство Советского Союза, покушаетесь на суверенитет СССР?
— Да.
— Почему же вы согласились?
— Мне приказали это сделать.
— Как вы теперь считаете, какую службу, хорошую или плохую, вы сослужили вашей стране?
— Я бы сказал, очень плохую службу.
— Не приходило ли вам на ум, что, нарушая границы Советского Союза, вы могли сорвать совещание в верхах?
— Когда я получал инструкции, всякие мысли о совещании в верхах были мне далеки. Я просто не думал об этом.
— А не приходило ли вам в голову, что такой полет мог вызвать военный конфликт?
— Об этом должны были думать те, кто меня посылал. Мое дело — выполнять приказы. Я считаю, что принимать подобные решения не моя обязанность.
— Но вы сожалеете, что совершили этот полет?
Гринев предупреждал меня, что такой вопрос будет задан.
Но я ждал его от самого Гринева или от Руденко, но никак не от председательствующего. Если раньше я еще мог сомневаться в том, что все они действуют как единая группа, то теперь с сомнениями было покончено.
— Да, очень.
Я не добавил, что сожалею лишь потому, что полет закончился неудачей.
К делу приступил другой заседатель, генерал-майор авиации Захаров. Как и следовало ожидать, его вопросы касались моей летной подготовки, подробностей задания, аппаратуры и т. д. За исключением вопросов об устройстве для создания помех радиолокационным станциям перехвата (мне удалось доказать, что это устройство предназначалось для ракет класса "воздух — воздух"), ни один из них не был трудным. Большинство последующих вопросов принадлежало генерал-майору артиллерии Воробьеву. Он пытался заставить меня признаться, что я знаком со специальным оборудованием, но это ему не удалось.
Интересно отметить, как были согласованы и распределены все вопросы. Что упускал Руденко, то вставлял Гринев или кто-нибудь из заседателей.
Наконец мне разрешили сесть. В общей сложности, считая предыдущий день, я простоял на ногах около шести часов.
Чувствуя себя очень неловко в костюмах и галстуках, явно нервничая перед такой большой аудиторией, четверо работников совхоза (позже они были награждены за проявленный героизм) сообщили подробности моего "задержания".
Они чего-то не договаривали в своих показаниях, но что именно, я понял лишь когда закончил говорить последний из них: никто из четверых не упомянул о втором парашюте, который мы видели.
Почему?
Раньше я думал, что парашют был каким-то образом связан с ракетой. Теперь у меня возникло подозрение, не сбили ли советские ракетчики вместе с "У-2" один из своих самолетов.
Когда меня спросили, есть ли у меня вопросы к свидетелям, я сказал: "Я хочу выразить благодарность за ту помощь, которую мне оказали в тот день все эти люди. Мне впервые представилась возможность поблагодарить их. И я рад поблагодарить их".
Поскольку "добровольная сдача в плен" считается смягчающим обстоятельством, мне хотелось ясно показать, что я не оказывал при задержании сопротивления и не питал к этим людям никаких враждебных чувств.
Теперь пришла очередь комиссии "свидетелей-экспертов", каждая группа которых занималась расследованием определенной части вещественных доказательств.
Первая группа, изучив различные документы, найденные при мне и в самолете, сделала вывод, что "пилот Фрэнсис Пауэрс служит в рядах военно-воздушных сил Соединенных Штатов Америки".
Гринев не возражал. Однако теперь я и не ждал от него возражений.
Вторая группа получила задание обследовать обломки самолета и установить, имелись ли на нем опознавательные знаки. Они пришли к выводу, что таких знаков нет и никогда не было.
Но я-то знал истинное положение. Получив возможность задать вопрос представителю группы, я спросил, могли ли опознавательные знаки быть нанесены на поверхность окраски самолета, а затем смыты. Председательствующий признал такую возможность, но тем не менее дал ясно понять, что он принял первоначальное свидетельство. Я решил, что настаивать бесполезно.
Другие свидетели после долгого изучения специального оборудования — фотокамер, проявленной пленки, радиоаппаратуры, магнитофонов и т. д. — сделали вывод, что оно использовалось для разведывательных целей и что задачей полета являлся шпионаж.
Затем наступил обеденный перерыв. На этот раз я остался в окружении охраны. Они явно чувствовали, что я готов удрать, и были полны решимости не дать мне такого шанса.
Когда в 4 часа 30 минут началось второе заседание, я понял, почему еще раньше Руденко задавал вопросы о пистолете.
Свидетель-эксперт, подполковник инженерных войск, заявил: "Пистолет предназначен для бесшумной стрельбы в людей при нападении и обороне".
Теперь меня пытались представить как потенциального убийцу, хотя мое оружие было только 22-го калибра.
Я сказал, что пистолет был дан мне только для охоты, с этой целью я его и взял.
Председательствующий: — Подсудимый Пауэрс, вы знаете, что на высоте 68 тысяч футов трудно охотиться на дичь?
— Да, знаю. Я должен был его использовать только в случае вынужденной посадки.
Другие эксперты изучали взрывной механизм. И здесь не обошлось без намеков.
"Были обнаружены элементы схемы дистанционного управления… Предохранитель может быть механически связан с любой частью самолета, которая отделяется, когда пилот покидает самолет: например, с системой катапультирования".
Короче говоря, подразумевалось, что если бы я воспользовался катапультой, то взорвался бы вместе с самолетом.
Поскольку элементы системы дистанционного управления отсутствовали (подозреваю, что, скорее всего, они просто не были представлены в качестве вещественного доказательства), у меня не было никакой возможности доказать обратное.
Когда дело дошло до обсуждения вопроса о булавке с ядом, было заявлено, что ее "нашли в том месте, где упал самолет, пилотируемый Пауэрсом". Очевидно, они не хотели признаться в том, что ее пропустили во время трех обысков, а обнаружили лишь после того, как я был доставлен в Свердловск.
Прекрасно зная, какое впечатление это произведет на аудиторию, они максимально использовали эту булавку в пропагандистских целях. Эксперт показал на суде: "Иглой, извлеченной из этой булавки, подопытной собаке был сделан подкожный укол в верхнюю часть левой задней ноги. Через минуту после укола собака повалилась на бок, при этом наблюдались резкие дыхательные движения грудной клетки, сопровождавшиеся хрипом, цианоз языка и видимой части слизистой оболочки. Через 90 секунд после укола дыхание полностью прекратилось. Три минуты спустя после укола сердце остановилось и наступила смерть".
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
