— Разума моя, так это ты Перуновых Коров[74] призвала?
Спутница только кивнула в ответ, накрыв лапищу Микишки маленькой ладошкой. Тот, глядя на ярящуюся стихию, присвистнул. После очередного громового раската приблизил губы к её уху, тихо поинтересовался:
— А на долго ты такой Карачун устроила?
Дарька откинула голову, отыскала взглядом глаза Алтына.
— Со страху, думаю, надолго, — виновато пробормотала она. — Хорошо если до темноты кончится…
— Эт хорошо! — похвалил Микишка. — Эт гораздо хорошо! Опосля такого дождичка наших следов и с псами не отыщешь. Сама вот только измучилась.
Дарька погладила его пальцы.
— Ничего, к утру всё пройдёт. Мне бы только поспать немного. А во сне опять силы наберу.
Микишка застонал от досады. Где ж тут спать, когда ливень как из ведра и пусто, как в амбаре весной. Пошарив глазами по колоннаде сосен, вынул из тонких рук посох, снял её безрукавку и прижав девчонку к себе, укрыл медвежьей шкурой сверху. Заглянул в лицо, заметил слабую улыбку. Почувствовав жар его тела, Дарька прикрыла глаза и едва не замурлыкала от вливающегося в неё тепла. Скоро дрожь прошла и она задремала. Гроза тоже остепенилась и, будто только из гордости, тужилась затихающим дождём. Сосняк пошёл вниз, переходя в череду мелких овражков. За стволами обозначилось светлое пятно. Микишка оживился и с надеждой впился глазами в подымающуюся от земли туманную дымку. Как и ожидал, на пути стали попадаться поваленные стволы, подкопанные овражками и не удержавшиеся на тонком слое почвы. Упавшие вековые гиганты лежали подобно мостам, небрежно перекинутым с одного склона на другой.
Дождь прекратился. Туча сползала с небосклона и в воздухе натянулись струны лучей заходящего солнца. Решив, что степняки не рискнут двигаться по лесу на ночь глядя, Микишка направил скакуна вдоль одного из овражков и скоро увидал то, что искал. Гигантской птичьей лапой в воздухе торчали корни древней сосны, свалившейся в сторону от оврага. Под громадным выворотнем[75] чернело подобие норы. Песок, на котором стояло дерево, осыпался, в то время как корни ещё держали собой толстый слой дёрна, образовывающий надёжный навес. Даже в самые сильные ливни, в такие берлоги не попадало ни дождинки.
Подобравшись ближе, Алтын спрыгнул на мокрый песок и торопливо вскарабкался по склону. Внимательно осмотрев тёмный провал, остался доволен. Как и ожидал, под земляным пологом было сухо и достаточно просторно для двух человек. Над входом торчало могучее нагромождение корней, часть из которых тянулась к небу, а другая пронизывала стены и потолок норы толстыми, высохшими до звона змеями. Воодушевлённый удачной находкой, вернулся к Шайтану, снял Дарьку с седла и осторожно отнёс к берлоге. Затем спустился за посохом и пристёгнутым к седлу добром. Снова забравшись к убежищу, выволок из сумы белую праздничную рубаху. Еще раз вспомнил добрым словом Калину, позаботившуюся, чтобы брату было в чём появиться в Киеве. Натёртая воском, кожа сумок не успела промокнуть и полотно было сухим как осенний лист. Помявшись немного, Алтын отвернулся и, протянул рубаху за спину. Сзади послышался шорох, рубаха выползла из руки и маленькая ладошка, на миг, благодарно стиснула Микишкины пальцы. Прошелестела сухая ткань и усталый Дарькин голос произнёс:
— Как мне в таком наряде?
Алтын медленно развернулся, окинул взглядом спутницу и просиял, глядя на доходящий до щиколоток подол и свисающие до колен рукава.
— Красивше не бывает! Только в плечах узковата и коротка маленько. — хохотнул он, но тут же сделал суровое лицо. — А теперь спать!
Перемётная сума, распрощавшись с огнивом, обозначила изголовье и Дарька, не особо сопротивляясь приказу, тут же свернулась калачиком. Некоторое время ещё слышала, как ополченец выжимает промокшую одежду и развешивает её на корнях выворотня. Уже засыпая, различала клацанье кремня по кресалу и треск разгорающегося костра. Потом звуки истончились и растаяли, уносясь на крыльях тихого Дрёмы.
Микишка глядел в огонь. Вспоминал пережитый страх, удивлялся внезапному отступлению преследователей, думал как выбираться дальше, чтобы снова не нарваться на степняков.
…Аман—Гельтулей чувствовал свою значимость. Раньше и шапка десятника казалась несбыточной мечтой, а теперь по приказу хана он вёл целую сотню воинов. Аман—Гельтулей гордо посматривал вокруг себя, хмурил брови, определяя направление движения. Изредка, со скрытой радостью, видел следы проехавших недавно соплеменников и даже различал отпечатки копыт ханского жеребца. Сердце наполнялось гордостью, что ведёт отряд точно к Радману. Любой другой не смог бы так быстро отыскать своих в чужой земле, разве что следопыт Алибек…
Осматривая хозяйским взглядом расстилающуюся вокруг степь, одним из первых заметил в стороне одинокую точку. Сотня, по первому же взмаху его руки, свернула в сторону незнакомца и стала набирать скорость. Какое-то время Аман чувствовал себя сносно, но скачка неуклонно поднимала в голове муть и каждый скок отзывался толчком под теменем. Благо боль не усиливалась и пока можно было терпеть.
Впереди уже можно было рассмотреть далёкую фигурку всадника и пепельную масть его скакуна, однако, как Гельтулей ни старался, не мог разглядеть привычный, для росских лошадей, хвост. Видя лёгкую добычу, несколько горячих голов вырвались вперёд. Следом, не желая отставать, прибавила ходу и вся сотня. Толчки, в голове Амана, стали превращаться в топорные удары, но он всё ещё терпел, боясь выказать слабость. Расстояние сокращалось и скоро стала понятной медлительность беглеца: над серым крупом обозначились два седока. Однако, выносливость скакуна с обрубком хвоста вызывала удивление. Лошади степняков уже порядком взмокли, а серый снова прибавил ходу.
Голову Гельтулея кололи тяжёлые удары раскалённого молота. Не в силах терпеть боль, он свистнул и крутнул рукой. Оглянувшись на свист, десяток скороходов, застегали коней чаще и вырвались вперёд. Аман потянул повод, заставив коня перейти на шаг. Тяжело дыша, смотрел как встала вся сотня. Всадники вертели головами то на Гельтулея, то на удаляющихся соплеменников. Посыльный хана перевёл дух, приблизился к ним. Не обращая внимания на злые недоумённые взгляды, проехал сквозь оторопелых воинов, остановился, глядя вслед удаляющейся погоне. Чуть погодя, небрежно бросил через плечо:
— Если до леса не догонят, то ушли урусы. Никчему всем лошадей загонять. Если же догонят, то справятся сами.
Те, кто слышал его слова, согласно закивали, передавали сказанное дальше. Там невнятно мычали, успокаивались, хвалили правильное решение. Однако, когда беглецы нырнули в стену зелени, по сотне пронеслось раздосадованное рычание. Преследователи же рванулись в обход перелеска и рычание стихло. Когда всадники скрылись с глаз, Аман понял, что то, что казалось опушкой — всего лишь островок деревьев. Его войны должны были обойти преграду и встретить беглецов с обратной стороны. Гельтулей отвязал от седла бурдюк, с удовольствием напился и терпеливо ждал возвращения погони. Ждать пришлось недолго. Из-за деревьев выехали охотники. По мере приближения, стали видны растерянные лица. На многих угадывался плохо скрываемый страх. Аман—Гельтулей недовольно поморщился: всё-таки упустили, однако вид бойцов вызывал любопытство.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
