– Это так, миледи.
Кэтрин посмотрела на спящую малышку в своих руках, затем снова подняла взгляд на Мэдока, который слушал с видимым интересом.
– Меня мало волнуют стороны, ведущие эту войну. Мне нужно только одно: чтобы моя дочь росла в мире, не оглядываясь поминутно через плечо и не беспокоясь о том, что каждая ночь может оказаться последней в ее жизни.
– Тогда лучше отдать ее в монастырь, – сказал Мэдок, однако молодая женщина почувствовала, что он смягчился.
– Будет ли там безопаснее? – продолжала она свое. – При осаде Винчестера Уэрвельский монастырь сравняли с землей.
Уэльсец, скривив губы, обдумал ее слова, затем развел руки.
– Ступайте куда хотите, миледи. Меня это не волнует; главное, чтобы не пришлось провести еще одну ночь под открытым небом.
– Значит, вы согласны? Ключи от замка в обмен на жизни и имущество всех, кто внутри?
Уэльсец поводил языком по губам, что-то прикинул в уме, затем коротко кивнул.
– Пусть будет так. Война есть война, но зачем сжигать и разрушать то, чем можно воспользоваться?
– Действительно, зачем? – ответила Кэтрин, иронично подняв брови.
«Вирго» поскрипывала и качалась на якорях все сильнее, по мере того как поднимающийся прилив лизал ее бока. В морозном небе искрились звезды; люди на палубе поплотнее закутывались в плащи в поисках тепла.
На поясе Луи приятно болтался тяжелый кошелек серебра. Он продал лошадь, да и кости в таверне легли в его пользу. В Святой земле есть лошади получше: горячие жеребцы арабских кровей. Есть и резвые кобылицы с темными глазами, стройными ногами и необъезженные. Там ждут удача, которую надо ухватить, и сердца, которые надо завоевать и разбить.
Если он и вспоминал об Уикхэме, то с облегчением пленника, избавившегося от цепей.
Когда ветер надул паруса и крик капитана послал матросов вбирать якоря, а рулевого налечь на весло, Луи де Гросмон сбросил свое имя, как змея старую кожу. Отныне он был Луи ле Пелерин – Луи Пилигрим.
ГЛАВА 25
Долгим и холодным был путь от Уикхэма до Бристоля. Хотя расстояние было немногим более пятидесяти миль, Кэтрин потребовалось больше недели, чтобы преодолеть его. Дороги были небезопасны для всех, поэтому путешественники для защиты собирались группами. На второй день она присоединилась к трем монахам, торговцу шерстью и двум молодцам с копьями, которые направлялись в Глостершир. Погода стояла отвратительная, идти под мокрым снегом и дождем было трудно, поэтому города они достигли лишь на пятый день. Миновало еще два дня, прежде чем Кэтрин оправилась настолько, чтобы решиться преодолеть последний отрезок до Бристоля.
Добралась она до него уже в сумерках. Розамунда отчаянно орала у нее на руках, а стражник окинул молодую женщину хмурым взглядом, потому что уже собирался закрывать ворота на ночь. Хижина Этельреды во дворе замка была занята пастухом с семьей; они ужинали у очага, в котором горели сухие коровьи лепешки. Спина и ягодицы Кэтрин ныли от седла, глаза заволакивало туманом от усталости и перенапряжения. Она заплатила конюху за то, чтобы он пристроил ее уставшую кобылу, и пошла в зал.
Бардольф по-прежнему занимал свою должность и полностью сохранил наклонности мелкого тирана. Он скривился на молодую женщину, как стражнику ворот, и, не удостоив ее повторным взглядом, указал место за одним из самых крайних столов, где постоянно дул сквозняк от дверей. По залу сновали взад и вперед слуги с полными подносами. Сытный запах мясной похлебки и вид корзин, доверху наполненных ломтями хлеба, заставили Кэтрин почувствовать, что она сейчас упадет в обморок от голода. Розамунда, которая определенно испытывала те же ощущения, продолжала хныкать и всхлипывать. Молодая женщина потихоньку приподняла плащ, расшнуровала платье и дала ей грудь.
Молитва окончилась; люди принялись за еду. Хотя у Кэтрин была свободна только одна рука, она все-таки сумела отломить хлеб и добраться до миски с щедрой порцией тушеной баранины. Она ела, оглядывала зал и замечала много знакомых лиц, но не то единственное, которое искала. Но, с другой стороны, почему Оливер должен быть здесь? Граф часто отсылал его с поручениями, и за полтора года ситуация вряд ли изменилась. Между сменами блюд молодая женщина попыталась расспросить соседей по столу, но никто из них не был близко знаком с Оливером и не мог помочь ей.
Когда ужин кончился и слуги начали убирать все со столов, Кэтрин направилась к женским покоям на верхнем этаже. Один раз ее окликнул стражник, но, узнав, улыбнулся, поздоровался и пропустил.
Дыхание молодой женщины напряженно участилось, когда она вошла в хорошо знакомые ей покои, находиться в которых она уже не имела права.
– Привет, леди, – сказал очень маленький мальчик, уставившись на нее серьезными глазенками цвета ореха. У него были густые курчавые светлые волосы, а в руке он держал очищенное от кожуры наполовину съеденное яблоко.
– Привет, – отозвалась Кэтрин. – Ты кто?
– Эфри, – ответил он, посмотрел на укутанную Розамунду в руках у женщины и добавил. – А у меня тоже есть малыш.
С этими словами он откусил от яблока и протянул его Кэтрин.
– Джеффри, поди сюда, что я тебе го… – Эдон Фитц-Мар оборвала слово и изумленно вытаращилась. – Кэтрин? Святая Дева, я просто не верю своим глазам!
– Это я, – рассмеялась молодая женщина сквозь слезы. Глупенькая, пустенькая, легкомысленная Эдон казалась сейчас ангелом.
Она кинулась к Кэтрин с радостным восклицанием, но резко остановилась, увидев завернутого в плащ младенца.
– Моя дочка, Розамунда, – гордо сказала Кэтрин.
– Малышка! – Эдон аккуратно развела края одеяла, чтобы заглянуть в крошечное личико. – Ой, только посмотрите, какие ресницы! Ну разве она не хорошенькая?!
Она погладила Розамунду по нежной, как лепесток, щечке и снова посмотрела на Кэтрин:
– Что ты делаешь в Бристоле?
– Это долгая история, – покачала головой Кэтрин – Мы пришли сюда искать убежища… опять, как тогда.
Эдон кинула на нее взгляд, выдававший сильное любопытство, однако, к ее чести, что свидетельствовало кстати о появившихся признаках зрелости, не попыталась удовлетворить его, не сходя с места. Вместо этого она отвела Кэтрин к подушкам на скамье у окна, велела самой младшей служанке приготовить тюфяк и сама подала гостье вина. Затем Эдон наклонилась над колыбелькой и вынула из нее младенца того же возраста, что и Розамунда.
– Мой второй сын, Роберт, – объявила она – Жаль, что тебя здесь не было. Местным повитухам далеко до вас с Этель. По крайней мере, на этот раз ребенок шел головкой и без всяких осложнений.
