Читаем без скачивания Особые приметы - Хуан Гойтисоло

— Не все сразу, детка, а то на тебя это слишком сильно подействует.

— Ты так думаешь?

— После того вечера я уже не такая, как раньше… У меня то же лицо, те же глаза, те же губы, и все-таки я другая… Ты и не подозреваешь, какой огромный шаг я сделала благодаря тебе.

— Радуюсь.

— Когда ты ушел, я больше не хотела тебя видеть. Никогда! Но потом я подумала, рассудила и поняла, что ты прав. И вот теперь я могу на тебя смотреть и даже нахожу, что ты в общем симпатичный, честное слово.

— Очень мило с твоей стороны.

— Знаешь, вроде тащила, тащила на спине тяжелый камень — и вдруг его больше нет. И этим я обязана тебе.

— Мне? Что еще за камень?

— Подлинная ценность вещей проверяется практикой. Сидя на берегу, плавать не научишься.

— Это ты про тот вечер?

— Нет, вообще. Я впервые бросилась в воду в двенадцать лет — и поплыла. Не сделай я этого, я бы так и не разобралась в революции и, наверно, болталась бы сейчас где-нибудь в Майами.

— Ты права. Не понимаю только, какое это имеет отношение ко мне.

— Тут вопрос темперамента. Ты, скажем, хочешь и невинность соблюсти, и капитал приобрести. А я, если уж чему-то отдаюсь, так вся без остатка. Всю душу вкладываю.

— Ты молода. В твои годы…

— Ах, оставь, — оборвала его Сара. — Эту пластинку я наизусть знаю.

— Хорошо, — согласился он. — Как тебе угодно.

Они ехали по Авенида-дель-Пуэрто, обгоняя развалины-автобусы и давно отбегавшие свой век такси. На скамьях у церкви Паула дремали старики. «Моррис» промчался по набережной Коубре и пошел дальше к Атарес и Виа-Бланка, мимо автопарков, складов, платформ с навесами. Было жарко, ослепительно сияла пелена облаков, рассеивая солнечный свет.

— Ты рассердился? — спросила Сара.

— Ничуть.

— Я же вижу, так и кипишь от злости. — Она положила руку ему на плечо и ласково погладила по волосам. — Прости.

— Нечего прощать.

— Обещаю, что впредь буду доброй. Пусть сегодня у нас будет веселый день. Тебе нравятся негритянские ритуальные церемонии?

— Пока что не пропустил ни одной.

— У мальчика, с которым я встречаюсь, есть приятель, он негр-ньяньиго. Третьего дня он пригласил нас на оплакивание в Гуанабакоа.

— Ты пошла?

— Конечно.

— А я думал, вы с ним в ссоре, — проговорил он, стараясь сохранить безразличный вид. — Значит, ты с ним снова встречаешься?

— А! Разве я тебе не сказала? — Сара закурила сигарету. — Мы помирились. Еще в тот вечер.

— Нет, про это ты мне не говорила. — Острая колющая боль пронизала ему грудь, он почувствовал, что задыхается. Разорвав тишину, на той стороне бухты завыла сирена, и звук ее слился с его страданием, словно пришел не издалека, а брызнул из недр его муки. — Теперь я понимаю, почему ты не ночуешь дома.

— Откуда ты это узнал? — спросила Сара.

— Вчера вечером я ждал тебя.

— Да, эту ночь я спала не у себя.

— И можно узнать, с кем? — Вопрос сорвался непроизвольно. Альваро яростно нажал на акселератор. — Нет, нет, не надо отвечать.

— А я и не думаю отвечать, — возразила Сара. — Не возьму в толк, почему ты со мной так разговариваешь.

Они проехали мост через реку Лиано. Мимо промелькнули унылые дома пригорода Арангурен. Сирена выла, не переставая, словно и в самом деле была выражением его состояния и он мог бы усилием воли оборвать этот нестерпимый вой. Доехав до перекрестка, он свернул на шоссе в Реглу. По обочинам дороги, неотступно преследуя машину, проносились мутные, поблекшие от дождей и солнца щиты с рекламой американских товаров, исчезнувших с рынка после революции, — фантомы потустороннего мира. У автобусных остановок стояли очереди. На перекрестке шоссе Масео и Марти Альваро затормозил, пропуская погребальную процессию.

— О, посмотри! — Сара показала пальцем на маленький белый гробик. — Это ребенок.

За похоронными дрогами двигалась пестрая толпа провожающих. Первой шла мать, ее поддерживали под руки двое негров величавой осанки. Молча шагали мужчины в промасленной, заляпанной краской рабочей одежде. Богомолки, все в белом, тянули вполголоса литании. Рядом с искренно опечаленными родными плелись дети, явно скучая и притворно серьезничая.

— Что с тобой? — спросила Сара.

— Не знаю. — Громко сигналил клаксон остановившейся за «моррисом» машины, и Альваро отъехал к тротуару. — Мне стало нехорошо.

— Ты весь бледный… Может, вернемся?

— Выпью чашку кофе — пройдет.

Он стоял, облокотясь на стойку бара, пил кофе и смотрел на толпу любопытных, которые вместе с родными умершего ребенка входили в ворота кладбища. Сара неторопливо потягивала кофе из чашечки. В мгновенном, беспощадном озарении он увидел мужские губы, впившиеся в ее рот. Невыносимо!

— Если ты задалась целью вызвать у меня ревность, ты этого достигла.

— Я не задавалась никакой целью, — возразила Сара. — Я рассказала тебе про это, потому что думала: тебе все равно.

— Мне это не все равно, — выговорил он хрипло и попытался улыбнуться. — Такие хорошенькие девушки, как ты, рано или поздно добиваются, чего хотят.

— Я думала, что от тебя не добьюсь ничего. И в тот вечер решила, что с тобой кончено.

— Ты поставила меня в трудное положение, Сара. Ты была пьяна. Мне казалось непорядочным воспользоваться твоим опьянением и…

— Ты поступил очень правильно, что ушел. Как самый благоразумный человек на свете. Но я больше не могла. Тебе это понятно?

— Нет.

— Я не хотела больше ходить, как помешанная… В тот же вечер я позвонила моему мальчику и легла с ним в постель.

— Что?!

— Пожалуйста, можешь на меня так не смотреть. Клянусь, я это сделала не со злости… Мне это было нужно, чтобы освободиться от тебя.

— Ты обещала мне…

— Ах, Альваро. — Слезы навернулись у нее на глаза, заблестели и полились неудержимо. — Никого никогда я не любила так, как тебя. Я бы все отдала, все, чтобы только…

— Значит, ты сказала, что ты моя, и через десять минут пригласила к себе другого… Если бы я это знал…

— Молчи. Ты сейчас окончательно все испортишь. Я хотела сохранить все-таки хорошее воспоминание о нашей встрече…

— Ты отлично надо мной посмеялась. Просто великолепно. Поздравляю.

— Почему же ты мне раньше не признался. Я ведь была убеждена, что…

— Давай кончим сразу. К чему эта дурацкая канитель.

Он положил две никелевые монетки на стойку и пошел к машине. Сара шла за ним и плакала. На них внимательно и равнодушно смотрели зеваки.

— Прекрасный финал. — Он включил зажигание и обернулся к ней. — Где они, твои ньяньиго?

— Я пригласила моего мальчика, чтобы познакомить его с тобой… Мне хотелось знать, что ты о нем скажешь.

— Не беспокойся, я не утаю от тебя своего мнения.

— Альваро!

— Не обращай на меня внимания. Я сам не знаю, что говорю.

Он вел машину по шоссе, еле различая дорогу из-за нестерпимого сияния облаков, пронизанных солнцем. Сара положила ладонь ему на руку, но он мягко и все же решительно высвободил руку. За поворотом они увидали людей, подымавшихся кучками по склону холма туда, где должно было состояться празднество. Издали, приглушенная расстоянием, доносилась дробь барабанов энко́мо. По дороге двигалась толпа мужчин, сопровождая пением танец ряженого плясуна и́рэмэ. Ритм задавал погремушкой шедший перед плясуном нкрика́мо, Голову ирэмэ, поверх капюшона из мешковины, украшало бархатное сомбреро с красным помпоном; подол рубахи, края рукавов и штаны были обшиты яркой бахромой из волокна агавы, на поясе при каждом движении звенели металлические колокольца. Чертенок извивался, размахивая ито́ном, потом вдруг отскакивал в сторону и, пошатываясь, точно пьяный, пытался смазать своей ритуальной метелочкой кого-нибудь по лицу. А нкрикамо все вел и вел его вперед — к фамба́, святилищу. После долгой игры со свитой ирэмэ изловчился и коснулся итоном головы какого-то старого Ийамба, а затем послушно зашагал за направляющим и его погремушкой эрикунде́.

Альваро поставил машину возле автобусной остановки. Когда они вышли, их окружили ребятишки и стали наперебой спрашивать, не русские ли они. Бетонированная дорога вела по склону холма вверх, к утоптанной ровной площадке, где собирались верующие. Входя в святилище, одноэтажное, ничем не примечательное здание, абакуа́[185] снимали головные уборы и тщательно прикрывали за собой дверь. С другой стороны на вершину холма вели выбитые в земле ступени. По обеим сторонам этой примитивной лестницы теснились деревянные домишки, походившие под своими яркими разноцветными крышами на колонию грибов. Над крышами, контрастируя с портиками, выдержанными в стиле традиционной кубинской архитектуры, торчали уродливые телевизионные антенны. С площадки открывались оба склона, и все это походило на декорацию, нарочно воздвигнутую для свершения торжественной культовой церемонии.