– Не хочу, – шепнула Тоня. – Живой он. Живой… наверное.
Баба Галя вздохнула еще раз.
– Может, и живой. Особенно, если отец его…
– Да нормальный отец. – Тоня вскочила, но тут же с кряхтением опустилась обратно. – Человек как человек… был.
– Ладно, ладно, – примирительно кивнула мать. – Утро вечера мудренее, завтра, глядишь, и разберемся.
До завтра ждать не пришлось. В ночи скрутило так, что Галина Дмитриевна, накинув поеденную молью кофтенку и сунув босые ноги в резиновые сапоги, побежала за теткой Анисьей.
– А говорила я, – ворчала та, подкладывая под роженицу чистую простынку. – Воду нагрела? Тащи сюды.
…Перерезав пуповину, Анисья подергала дите так и эдак, подняла за ножки, шлепнула по попе. Буркнула:
– Не дышит.
Тоня приподнялась на локтях.
– Кто там, теть Анись? Ну скажи, кто?
– Девочка.
– Покажи…
– Не надо тебе.
– Покажи!
Повитуха сурово поджала губы, подняла младенца повыше. Серая кожа, ни крика, ни вздоха. Сердце и то давно не стучит.
– Поглядела, и будет тебе.
Анисья опустила трупик. Глазки девочки открылись, внимательно уставились на Анисью. Вместо плача послышался хриплый кашель. Повитуха вздрогнула, сглатывая комом застывшую слюну.
– Матерь Божья. Жива, что ль?
Серая кожа… ни крика… ни вздоха… сердце и то давно не стучит…
– А-а-а!
Уронив девочку на кровать, Анисья вжалась в стену, истово перекрестилась.
– Знать, правду Глашка балакала! Лешачья дочь!
Еще с полсекунды выпученными зенками она пялилась на моргающий труп и выскочила за дверь.
– Что там? – Тоня потянулась к новорожденной.
– Погоди, – решительно отстранила ее баба Галя. – Сначала тобой займемся.
Девочка лежала тихо, как мышка в мышеловке. Такая же серенькая и неживая. Женщины сидели рядом. Смотрели, как ворочаются туда-сюда прикрытые веками глазки, как шевелятся ручки с крохотными пальчиками землистого цвета. Время от времени баба Галя прикладывала руку к маленькой груди, но та не вздымалась.
Не дышит. Совсем не дышит.
– Ма, что ж делать-то? – слово в слово повторила Тоня вопрос, который уже задавала вчера. – Может, того… – голос у нее стал совсем слабым, – подушку на лицо? Мертвая же.
Баба Галя строго мотнула головой.
– Нельзя. Живая же.
– Так она ведь…
– Ты ж сама ребеночка хотела. Так хотела, что с первым встречным легла. Ну вот оно, дите твое.
– Так я доченьку хотела, а не… это.
Баба Галя уперла руки в бока.
– А она тебе не доченька разве? Чай, не двадцать уже, чтоб привередничать, к сорока дело. Может, и не родишь больше, бери, что Бог послал.
– Брать?
– Бери, бери, видишь, дите плачет, кушать небось хочет, а ты, мать-ехидна, даже к груди не поднесешь.
Девочка и впрямь плакала. Беззвучно, отвернув головенку от матери. Мокрые капли стекали по мертвым щечкам и падали вниз.
Во дворе раздался шум.
– Идут все-таки, ироды! – воскликнула баба Галя. – Ах, Михална, ну, змея проклятущая…
– Кто, мам?
Та ее не слушала.
– Так, дите к груди давай, – скомандовала она. – И не жмись, не жмись… – она сдернула рубашку с дочерней груди. – Мужики будут, пусть пялятся.
Выскочила на крыльцо.
Толпа из пяти мужиков и семерых баб ввалилась за калитку, потрясая вилами, дробовиками и самодельными факелами (электрификация всей страны до деревни, конечно, добралась, но понесла на этом пути значительные потери; да и правильней оно, с факелами-то, исконней!). Ввалилась громко, однако не очень уверенно и тут же замерла, завидев в руках бабы Гали старенькую охотничью винтовку.
– Чего приперлись, соседушки?
– Тык ведь это… чертенок у вас народился. Лешачья дочь! – заявил дед Лукьяныч. Самый смелый, видать.
– Сам ты черт лысый! Дите у нас как дите. Ну, серенькое, да, но живое же. А вам бы лишь воду мутить.
– А ты покажь! – крикнула, вылезая из-за спины мужа, Глашка, здоровенная бабища с серпом наперевес.
Вот стерва окаянная.
– А и глядите. Только вилы бросьте, не пущу иначе.
Любопытство пересилило страх. Бабы и мужики осторожно потянулись в дом. Заходили и замирали на пороге. Тоня сидела на кровати, пугливо прижимая дочь к пухлой груди. Девочка мирно почмокивала губами. Тонкими, синенькими. Но чмокала же… И пахло от нее… да никак от нее не пахло. Ни мертвечиной, ни гнилью какой.
Новоявленные инквизиторы растерялись.
– Это, – наконец сказал Лукьяныч. – Тык обычная, что ль?
– Да глянь на нее, какая ж обычная! Подрастет, нас всех сожрет! – Глашка погрозила дитю воздетым кулаком.
– А ну мне тут руками махать! – прикрикнула на нее Галина Дмитриевна, качнув винтовкой. – Сама всех посожрешь скорее, чем девка Тонькина.
Бабы захихикали. Не в бровь, ой, не в бровь!
– Тык, говоришь, не будет жрать, значит? – сощурился дед.
– Нет, – отрезала баба Галя. – Дите и есть дите. Неужто младенца угробить хотите?
Почесав затылок, Лукьяныч вздохнул, выпрямился.
– Мы, конечно, техникумов, как ты, не кончали, может, тебе и видней. Только ежели выживет, к нашим чтоб не лезла.
– Не полезет.
Не опуская винтовки, баба Галя принялась выгонять дорогих гостей.
Спровадив всех, уселась на стул, подкрутила радио так, что из него затрещал бодрый Утесов.
– Ма.
– Чего, доча?
– Как звать-то ее будем?
Тоня кивнула на младенческое личико. Баба Галя прищурилась.
– Глазки у нее серенькие… вылитая прабабка. Машенькой назовем. – Она тяжело поднялась, подошла ближе, погладила крошечную дитячью головку с пушком светлых волос. Прошептала внучке: – Ты не переживай, деточка, не переживай. Наладится все. Ну и что, что мертвенькая, ну и что, что лешачка. Все ж таки не чужая…
* * *
Маша подняла глаза. Оглядела обидчиков. За что, мол? Шла, не трогала.
– Иди, иди! – заорал Артемка и наклонился за вторым камнем. – В землю заройся, червяков корми, а к нам не приставай!
– Пошла вон, мертвячка! Чтоб у тебя нос отвалился! – Олеська расхохоталась собственной шутке и вслед за братом швырнула в девочку щебенкой.
Маша развернулась и пошлепала обратно к дому. Висок рассечен. Баба Галя говорила, чтобы она не смела гулять пораненная. Мало ли, кровь не течет, зато «инфекцию подхватить, как траву посадить».
Дома, поохав, Галина Дмитриевна усадила внучку на стул, достала нитки с иголкой и принялась зашивать порез.
– Сколько можно повторять, не ходи мимо Тимофеевых. Обогни по оврагу. Подумаешь, собаки лают. Они на цепи все, а этих сорванцов разве на цепь посадишь? Так и будут обижать тебя.
Она отрезала нитку и счесала прядку волос с темечка, прикрывая шов.
– Да, бабушка. – Маша слезла со стула. – Можно мне на чердак?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
