– Да, месье.
– Нет другого счастья, кроме того, которое дает любимое дело. Это ваш мир, Анри. Только глупец этого не увидит. Нельзя лишить человека его мира и ждать, что он будет счастлив.
– При всем уважении, месье, я принял решение. Прошу меня уволить.
Он был так полон решимости, видел будущее так ясно. Заколебался, только когда пришел попрощаться с Геронтием. Огромный конь заржал, обнюхал карманы и положил голову ему на плечо. Сдерживая слезы, Анри пощекотал ему нос. Он еще никогда не расставался с теми, кто был ему дорог. До Флоренс он никого никогда не любил. Кроме этого чудесного, доброго коня.
Он закрыл глаза, вдохнул знакомый запах теплой кожи, погладил нежные, как бархат, ноздри, ощутил грацию, исходившую от животного. Потом Анри Лашапель стиснул зубы, перекинул вещмешок через плечо и направился к воротам L’Ècole du Cavalerie.
Первые месяцы в Англии были сносными. Трудности скрашивало тихое удовлетворение, которое испытывал новобрачный. Флоренс расцветала от его внимания. Миллионы мелочей оправдывали его решение. Ее родители, несколько обескураженные тем, как молодой француз умыкнул их дочь, проявляли вежливость. Его отец восстал бы против любой женщины, которую он привел бы в дом. Флоренс мудро попросила его для первого знакомства надеть форму. Память о войне была еще сильна, и поколение ее родителей видело только достоинства в человеке в форме.
– Вы ведь не собираетесь поселиться во Франции? Нет? – несколько раз спросил отец. – Флоренс такая домашняя девочка. Она не будет счастлива вдали от дома.
– Мой дом здесь, – сказал Анри, веря в свои слова.
Флоренс, сидевшая рядом, вспыхнула от удовольствия.
Он снял жилье, и через несколько недель после его приезда в Англию они зарегистрировали брак в регистрационном бюро в Мэрилебоне. Всякий раз, когда они проходили мимо, соседи с подозрением поглядывали на талию Флоренс. Анри искал работу в качестве инструктора по верховой езде, изъездил весь Лондон и окрестности, но верховая езда оставалась прерогативой состоятельных классов. Несколько раз его нанимали на испытательный срок, но плохое знание языка, ужасный акцент и строгость не принесли ему поклонников. В свою очередь, он не понимал отношения англичан к лошадям. Оно определялось охотой, было лишено точности и, что еще хуже, сочувствия. Англичане стремились лишь взять власть над лошадью, а не работать с ней вместе, раскрывая все ее возможности.
Англия его разочаровала. Еда была хуже, чем в армии. Люди ели из банок и радовались. Свежие дешевые продукты можно было купить только на нескольких рынках. Хлеб был рыхлый и безвкусный. Мясо превращалось в коричневое месиво и подавалось под странными названиями: рулет, тефтели, пастуший пирог. Иногда он покупал свежие продукты и сам готовил еду: салат из помидоров, рыбу с сушеными травами, которые ему удавалось отыскать. Родители Флоренс делали большие глаза, пробуя его стряпню, будто он был революционером.
– Для меня островато, – говорила ее мать, – но спасибо, Анри. Очень мило с вашей стороны.
– Боюсь, это не по мне. – Ее отец отодвигал тарелку подальше от себя.
Анри душило вечно серое небо, и он часто возвращался в маленький домик в Клеркенвелле, сообщая, что «в его услугах не нуждаются». Зачастую ему даже не платили то, что причиталось. Как он мог спорить на языке, которого даже не понимал? Семейные обеды проходили в напряженной атмосфере. Отец Флоренс, Мартин, спрашивал за чашкой чая, не нашел ли он работу, и намекал, что ради достойного места надо налечь на английский. Которое, естественно, предполагало сидение за столом.
– Папа, Анри такой талантливый! – Флоренс сжимала руку мужа. – Знаю, он скоро найдет место.
Анри был рад, что языковой барьер не допускал более развернутых дискуссий.
По ночам ему снился Геронтий. Он въезжал верхом на плац Шардоне легким галопом, заставляя старого бравого коня менять ведущую ногу. Он гарцевал, делал пируэты, поднимался на спине коня в совершенной леваде и видел мир у себя под ногами. А потом просыпался и оказывался в обшарпанной комнате, в которой выросла Флоренс, с безликой коричневой мебелью, с окнами на главную улицу. Рядом мирно посапывала жена в бигуди.
Год спустя он уже не мог скрывать масштаб допущенной ошибки. Англичане оказались хуже парижан. Смотрели на него с подозрением, едва услышав его речь. Старшие вспоминали о войне, которую он, по их мнению, не был способен понять. Те, кто его окружал, не хотели учиться или совершенствоваться. Они стремились только заработать побольше денег, чтобы с непреклонной решимостью пропить их в пятницу вечером. Или запирались в домах, даже в хорошую погоду, опускали шторы, загипнотизированные своими новыми телевизорами.
Флоренс поняла, что муж несчастлив, и пыталась скрасить ему жизнь. Любила его еще больше, хвалила, уговаривала, что все наладится. Но он видел отчаяние в ее глазах, чувствовал, как ее восхищение постепенно тает. Он говорил, что на следующей неделе снова будет искать работу, зная, что не найдет. Она старалась скрыть разочарование, это только усиливало чувство вины и обиды.
Был апрель, прошло почти пятнадцать месяцев после его отъезда, когда он набрался мужества и написал Варжюсу. Он не был силен в письме и выразился коротко:
Мой дорогой друг!
Примут ли меня обратно? Тяжело жить только с силой притяжения.
Он протянул письмо на почте, ощущая чувство вины, но и надежды тоже. Флоренс его поймет. Ей не нужен муж, который не способен зарабатывать, который не может даже обеспечить ее жильем. Со временем она приживется во Франции. А если нет? Ее не может устраивать текущее положение дел. Конечно, она понимает, что нельзя отлучать мужчину от дела, которое он любит.
Он знал, что письмо летело на континент, переживая очередной нескончаемый ужин. Ели курицу. Миссис Джекобс умудрилась довести ее до состояния подошвы и подала с сырным соусом. Рядом лежала горка овощей, нарезанных мелкими кубиками и совершенно безвкусных.
Анри сидел молча и усердно отправлял еду в рот. Мистер Джекобс мрачно бурчал о русском парне, который полетел в космос. Складывалось впечатление, что он воспринял достижение мистера Гагарина как личное оскорбление.
– Не понимаю, зачем посылать людей на небо, – сказал он в третий раз. – Это против всех законов природы.
Анри быстро понял, что мистер Джекобс не любит перемен. Сам факт, что его дочь вышла замуж за француза, он относил к категории «нежелательное».
– А я думаю, это здорово, – отважилась сказать Флоренс.
