По факту увечий, нанесенных Малколму Гормли, Служба внутренней безопасности провела быстрое расследование. Лиз подтвердила, что при задержании подозреваемый действительно оказал отчаянное сопротивление и Кейт пришлось применить силу. Комиссия не обратила внимания на то, что сама Кейт никак при этом не пострадала, только содрала на кулаках костяшки, а у педофила были сломаны челюсть, коленная чашечка, выбито несколько зубов, вывернуто три пальца и вдобавок поставлено по фонарю под каждым глазом. Все это признали мерами «необходимой обороны». В конце концов, Кейт ведь могла пристрелить подозреваемого.
После этого дела Кейт и Лиз прославились на весь округ и подружились навсегда. Правда, Малколма Гормли больше никогда не вспоминали.
* * *
Кейт зашла в спальню, прошлепала босиком по бархатному ковру и открыла просторный платяной шкаф, продолжая вспоминать прежнюю работу.
Астория, Малколм Гормли. Казалось, все это осталось в той жизни, когда Кейт была совсем другой.
Но если подумать, не такой уж другой. Даже сейчас, едва она вспомнила этого негодяя, в ней закипела ярость.
Кейт заставила себя сосредоточиться на выборе одежды. Все модельное она отодвинула в сторону, облачилась в джинсы, а на ноги надела туфли на крепкой подошве.
Ее пистолет, «глок», автомат сорок пятого калибра, лежал там, куда она его положила год назад. На верхней полке, за стопкой шарфов, которые Кейт редко надевала.
Зачем она хранила его? Кейт подумывала избавиться от пистолета раз десять, но не решилась.
Это оружие она получила за год до ухода из полиции. Ей пистолет понравился. Корпус из полимерного пластика, легкий, красивый, надежный.
Рукоятка приятно охлаждала ладонь. Проверив спусковой механизм, Кейт вставила обойму. Тринадцать патронов. Несчастливое число, ну и пусть. Какие еще несчастья ждут ее впереди?
Теперь она была почти готова к тому, чтобы вернуться к работе копа. Уже больше недели как вдова. Вдова.
«Какое страшное слово! Разве оно имеет ко мне отношение? Другие женщины могут быть вдовами. Но я…»
Кейт обвела взглядом спальню, словно что-то вспоминая.
На покрывале лежали пижамные штаны Ричарда. Она не снимала их все эти дни, что провела в постели. Запретила Лусилл стирать их. Хотя остальную одежду Ричарда в первый же день отдала в Армию спасения и спрятала подальше от глаз все фотографии. Думала, что это поможет избавиться от воспоминаний. Все существо Кейт восставало против мысли, что того, кого она любила и с кем прожила многие годы, больше нет.
Но теперь, возродившись в новом качестве, Кейт достала из ящика любимую фотографию, много лет стоявшую на ее ночном столике. Пальцы легонько пробежали по изящной серебряной рамке, погладили Ричарда. Он улыбался, заслонившись рукой от солнца. Порывшись в ящике, Кейт вытащила коробочку, где лежали его обручальное кольцо, золотые часы «Ролекс» и зажим для банкнот из монетного серебра с выгравированными инициалами «RR». Это был ее подарок на сороковой день рождения Ричарда. Она смутно помнила, как, придя из морга, засунула коробочку глубоко в ящик.
Кейт потрогала рельефные инициалы. Довольно странный подарок, зажим для банкнот, но Ричард полюбил его. Ему нравилось демонстрировать зажим, когда он расплачивался в ресторане или за такси, давал на чай гардеробщице. Щедрый Ричард тратил деньги легко и весело.
Кейт снова поставила фотографию улыбающегося Ричарда на туалетный столик, рядом положила зажим для банкнот и, надевая обручальное кольцо на тонкую золотую цепочку на шее, прошептала:
— Я отомщу за тебя.
Кольцо скользнуло вниз и остановилось во впадинке между ключицами.
Она посмотрела на фотографию и зажим. Этих двух предметов плюс кольцо достаточно, чтобы возродить его присутствие. Это необходимо для нее, чтобы заниматься расследованием убийства и вообще… жить дальше.
«Дальше? Ну хорошо, мы найдем убийцу, а что дальше?»
Кейт прокрутила эту мысль в голове и отбросила как ненужную. Сейчас не время строить планы на будущее. Все, больше никаких эмоций. «Стоит только встать на эту дорожку, и мне не удастся помочь никому. Ни копам, ни себе. Стисни зубы, Кейт, и вперед».
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
В ванной комнате она придирчиво осмотрела себя в зеркале. Макияж? Правильно. Нужно, чтобы все было как прежде. Нельзя выходить на улицу в таком виде, чтобы тебя жалели окружающие.
Кейт поработала над лицом, откинула волосы назад и тщательно закрепила заколками. Такая прическа Ричарду не нравилась. И правильно, это простило ее. Но сейчас в самый раз.
Кейт посмотрела в зеркало и удовлетворенно кивнула. От светской дамы почти ничего не осталось.
Забавно. Казалось, что крутая женщина-полицейский из Куинса осталась в далеком прошлом. А она, видно, всегда была рядом, ждала. Как и «глок» за стопкой шарфов.
Кейт пристроила через плечо кобуру и сунула туда пистолет.
Лиз права. Нужно заняться делом.
А горевать потом.
Глава 5
За окнами темнеет. На стенах обозначились тонкие светящиеся линии. Обычному наблюдателю, наверное, было бы трудно при таком тусклом свете разглядеть комнату. Но он все видит прекрасно. Длинный стол, заваленный тюбиками с краской, пастельными мелками и цветными карандашами, потертый диван, пришпиленные к серым стенам холсты без подрамников.
Порой ему чудятся здесь даже мигающие цветные огни, красный, зеленый, синий, которые она подвешивала в своем каждом очередном жилище. Но разумеется, это только иллюзия. Этот сукин сын закрыл для него дорогу в мир цвета.
На пальце у него висят овальные темные очки. Покачивая их, он медленно приближается к холстам.
Ну конечно, это пустая трата времени. Абсолютно ничего нельзя различить. Полосы засохшей серовато-черной крови, посередине приклеен клок бесцветных волос. И все. А ведь там было столько ярких красок. Фиолетовая, пурпурная, земляника, малина.
В голове тут же начинает звучать песенка: «На ней был малиновый берет…»
Он пытается вспомнить краски, но ничего не получается. Мешает песенка. Плохо. Очень плохо.
Песенку перебивает тревожный голос ведущего новостей. «По предварительным данным, погибли сто двадцать три человека. Самолет упал на кукурузное поле в…»
— Заткнись!
Он устало опускается на потрепанный диван. Раздраженно вытирает со щек слезы. Его переполняет жалость к себе. Он шепчет:
— Какой я несчастный…
И следом сразу же слышит: «Я такой несчастный, детка. Зачем ты меня покинула?» Старая песенка, одна из его любимых.
— Хватит!
Мелодия стихает. На время.
Его охватывает дикий голод, как всегда, внезапно. Он перебирает наваленные на диване упаковки. Печенье «Орео», «Претцелы с ароматом горчицы», коробка с надписью «Мистер Арахис — роскошное ассорти для вечеринок». После непродолжительных колебаний срывает крышку с цилиндрической банки картофельных чипсов «Принглс» и начинает совать их пригоршнями в рот. Шумно хрустит, чуть ли не давится. Голод очень жестокий, мучительный и, главное, неутолимый.
Вообще-то если бы его спросили, чем ему хочется заниматься, он ответил бы, что только живописью. А выходить, общаться с внешним миром его заставляет нужда, необходимость. Он предпочел бы не иметь ничего общего с этим серым миром, так не похожим на тот, какой старается создать на своих картинах. Но время от времени приходится бросать работу, потому что постепенно внутри поднимается и растет острая необходимость увидеть, как это все выглядит на самом деле. Наконец он не выдерживает, отбрасывает в сторону кисти, оставляет незаконченными картины и выходит на охоту. Не уйти невозможно, это выше его сил. Им движет жажда получить удовлетворение, в том числе и сексуальное.
Во время охоты голод отступает. Он проводит по несколько дней без еды, обуреваемый лишь этой непреодолимой тягой, не моется и не спит. Затем, настигнув жертву, сделав с ней то, что нужно, чтобы увидеть и почувствовать, он успокаивается. И снова возвращаются банальные потребности в пище, питье и сне.
