Остальная группа спецназа направилась вдоль берега бегом.
— Как вы думаете, они успеют? — Ксения умоляюще посмотрела на писателя.
— Я думаю, что такие люди, как Костин и ваш Максим, сделают все, чтобы добиться цели, — ответил Ташковский. — Но Верьясов мне не понравился. Он слишком жесток, даже для войны.
— Что вы понимаете в войне? — неожиданно подала голос Анюта. Все это время она сидела молча, глядя на свои руки, покоившиеся на коленях. Теперь же девушка подняла голову, и глаза ее гневно сверкнули. — Не судите о людях, если ни черта не смыслите в жизни.
— Вероятно, вы правы, Анюта. — Ташковский виновато улыбнулся. — Я описывал схватки, драки, сражения, упивался кровавыми сценами и только сейчас понял, сколько в них на самом деле крови, грязи, боли, если это происходит в реальной жизни… Мне, кажется, теперь я буду писать по-другому.
Сказав это, Ташковский неожиданно поверил, что поступит именно так. Он заслужил право писать так, как он того хочет. Заслужил своими страданиями, искалеченными руками, наконец. Фельдшер спецназа смазал их какой-то мазью, перевязал, и Ташковский чувствовал себя, несомненно, легче, чем несколько часов назад, когда их с Костиным вовсю поливал дождь. Конечно, слова Анюты задели его за живое.
Эта изможденная, измученная девушка неожиданно произнесла вслух то, о чем он старался не думать даже втайне от других. Но все же он многое переосмыслил за последнее время. И надеялся, конечно, если получится выкарабкаться из этой проклятой мясорубки, тотчас отправиться в Москву, подлечиться, привести в порядок свои дела. А затем исполнить давнюю мечту — купить дом с яблоневым садом, где-нибудь в Курской или Липецкой области, подальше от сутолоки и соблазнов столицы. Вокруг дома он велит разбить цветники и еще построит конюшню для парочки лошадей. А еще непременно заведет себе кавказскую овчарку и назовет пса Дюк или Дэв. Именно так звали его собак в детстве.
Ташковский закрыл на мгновение глаза и представил, как прекрасно будет проехаться верхом по утренней росе… Легкий холодок покусывает кожу, а дышится так легко и свободно, как в детстве, когда легкие и сердце, не надорванные алкоголем и курением, были еще в порядке…
Об этом он мечтал давно. Но дни летели за днями, а мечты так мечтами и оставались. А так хотелось проснуться вдруг однажды утром, а река — вот она, плещется под окнами. И можно в любой момент искупаться и половить рыбу. Хотя с рыбой вряд ли получится… В средней полосе она воняет дустом и прочими гадостями цивилизации. Нет, рыбалку придется отложить… Ташковский вздохнул. Если говорить о хорошей рыбалке, то надо обосноваться в Сибири. Где-нибудь на Алтае или недалеко от Иркутска. Там удивительно чистые речки, где вовсю играет хариус, и можно даже поймать тайменя…
Конечно, он не бросит писать. Но станет относиться к делу серьезнее. Три его последние книги были откровенной туфтой и написаны на потребу читателя. Они изобиловали ходульными персонажами, а сюжет, хотя и был лихо закручен, все же высосан из пальца. Правда, книги быстро раскупили, частично по инерции, но большей частью благодаря рекламной кампании и усилиям Раткевича. Критики тоже были весьма снисходительны, но сам Артур прекрасно понимал, что они никуда не годятся. И предпочитал не говорить о них, как о непутевых детях, которых стыдятся родители.
Он чувствовал, что теряет легкость пера, а пронизывающая каждый роман ирония, которую так ценили и любили его читатели, все чаще и чаще стала походить на сарказм. К тому же он заметил, что постепенно теряет живость воображения, и это тревожило сильнее всего.
Но, пройдя сквозь испытания, страдания и унижения, Ташковский твердо поверил, что сможет теперь писать не хуже, а может быть, лучше. Неожиданно для себя он получил новый, сильнейший творческий импульс. Артур понял, что жизнь слишком хрупка и скоротечна, а он так безжалостно и бездарно разбазаривал ее, тратил время на дешевых девок, липовых приятелей, которых сам же когда-то назвал друзьями своих денег. Раньше он не придавал этому особого значения. Но сейчас понял цену истинной дружбе и гордился тем, что нашел в себе силы одолеть собственную трусость.
И он уже твердо решил, что обязательно напишет книгу об этих событиях. И как можно быстрее. Ему всегда хотелось попробовать себя в публицистике. И вот она — тема, совсем рядом, живая, живее всех живых… Он расскажет читателям о горе и страданиях, которые несет с собой гражданская война. Не забудет о Максиме Богуше и о Юрии Ивановиче…
Ташковский скривился. Он внезапно вспомнил, как совсем недавно редакторы отговорили его писать роман о Великой Отечественной войне. Под предлогом, что его не будут читать. И он согласился, хотя давно мечтал написать подобную книгу. Конечно, предполагалось, что это будет очередной боевик. Но в нем он хотел рассказать о большой и чистой любви, о настоящей мужской дружбе, об искренних и честных отношениях, свойственных русскому человеку… Он был бы очень патриотичным и очень русским, этот роман. А в последние дни он с особой остротой почувствовал, что значат для него слова «родина» и «Россия». И по-настоящему, на собственной шкуре испытал, как плохо оказаться вне России… Да, несомненно, он смог бы написать роман о войне. Да так, что его бы рвали из рук. Но в очередной раз не захотел спорить, терять время на убеждение, словом, опять прогнулся, пошел на поводу коммерческих интересов издательства.
Но в своей новой книге он скажет обо всем, о чем не мог сказать в прежних романах. Ему плевать на коммерческие интересы. Он готов издать книгу за счет собственных средств. Он может себе позволить рассказать о дорогих его сердцу людях. И прежде всего о женщинах. О Ксении и Анюте. Его всегда интересовала и волновала тема: женщина на войне.
О себе же он напишет совсем немного. Или не напишет совсем. Что он, собственно, сделал, кроме того, что из-за его глупого выпендрежа с оружием арестовали Максима, а его самого покалечили? Это вызвало череду неприятностей, которые едва не привели к гибели Максима, Ксении, Анюты… Если б он был чуть осмотрительнее и честнее с друзьями, они бы не потеряли Джузеппе… Ташковский вздохнул.
Нет, он навсегда избавится от ложного пафоса, никчемных восхвалений. Книга должна получиться по-настоящему хорошей.
— Знаете, Ксения, я хочу написать книгу о том, как мы попали в эту заварушку, — решил он обнародовать свои планы. Что ни говори, она в силу своей профессии и склада ума была ему ближе по восприятию и реакции на происходящие события. — Я даже придумал название — «Гнев скорпиона».
— «Гнев скорпиона»? Почему так дешево? — удивилась Ксения. — Меня, например, всегда отталкивают подобные названия. Они рассчитаны на нетребовательный вкус и низкий уровень мышления. К тому же совершенно не запоминаются.
