чтоб ничего больше не видеть. Слышал, как Степан сказал казаку:
— Поганая ваша вера, раз она такая…
Больше Ларька не слышал.
Через некоторое время Степан вышел во двор, вытер саблю пучком пакли… Садясь на коня, велел казакам:
— Спалить.
— Не надо бы — у себя-то… — неуверенно сказал Ларька. — Так вовсе никого не подымем.
— Спалить! — крикнул Степан. Стегнул коня и погнал прочь.
Лазарь догнал атамана на выезде из станицы, подравнял своего коня к скоку разинского жеребца, чуть сзади.
— Спалили? — спросил Разин, не оглянувшись.
— Нет, — коротко отозвался Ларька.
Степан оглянулся… Не то что удивился такому непослушанию, а — интересно: это бунт, что ли?
— Я же велел…
— Со зла велел. После сам пожалеешь.
Если это не бунт, то и не ватажный угар, когда слово атамана, как искру живую, рвет и носит большой ветер, и куда она упадет, искорка, там горит. Нет, это не гулевой пожар, это похмелье в пасмурное утро, горькое, пустое и мерзкое.
«Это — конец. Конец. Конец». Степан понимал.
Он молча скакал… И захотелось вдруг еще и вот что понять: ну, есть страх? Злость? Боль? Жалость?.. Нет, одно какое-то жгучее нетерпение: уж скорей бы, скорей бы какой-то конец. Какой ни на есть! Надоело. Тошно. Он и сам не верил теперь, что можно поднять Дон. Нет, прав был Матвей Иванов, царство небесное: на леченом коне далеко не ездят. «Битый я — вот отгадка всему. Кто же пойдет за мной, какой дурак! Я б сам первый не пошел…»
Ларька как будто подслушал его мысли. Позвал:
— Степан!
— Ну? — Атаман не обернулся.
— Придержи!.. Погутарим.
Степан перевел жеребца с рыси на шаг, но и опять не обернулся.
— Не подымется Дон, Степан… — заговорил Ларька, оглянувшись на казаков, но те были далеко. — Знаешь, чего мы делаем, мотаемся по станицам? Слабость свою всем в глаза пялим. Когда волка ранют, он, дурак, заместо того чтоб перебрести ручеек да отлежаться где-нибудь в закутке, зализать рану, он заместо этого старается уйти подальше — кровь теряет и след за собой волокет. Так и мы…
— Мы же не уходим. — Степану интересно стало, как думает есаул про все эти дела.
— Мы хуже: на глазах мечемся.
— Все так же думают или один ты… такой умник?
— Все. Не показывают только. Тут дураку все понятно, не надо даже умником быть. У тебя голова, а у нас что, корчаги заместо голов?
Степан оглянулся на есаула:
— Чего ж ты советуешь? — Еще сбавил ход жеребцу. — Нет, так: скажи, пошто Дон больше не подымется?
— Степа, мы ж казаки с тобой. Чего греха таить — и ты знаешь, и я знаю: за щастливым атаманом — это мы с радостью великой, хоть на край света… хаживали! И за тобой шли. А теперь ты… запнулся. Тут уж — прости, батюшка-атаман, — погожу. Отсижусь пока дома. Ненавижу эту поганую жилку, но сам такой… Никуда не денесся. Вот тебе мой ответ. Плохой ответ, но… какой есть.
— Я не ответ спрашиваю, а — совет.
— Совет?.. Тут я пока… дай подумать. — Ларька замолчал.
И Степан молчал.
— Ну, раз спрашиваешь, — заговорил Ларька, — то я скажу… Пойдем в Запороги? Нас там с радостью примут. Вот мой совет добрый. Никуда больше не надо — ни в Астрахань, ни… Там хуже нашего. И на Волге нечего делать: у их там теперь свои атаманы… Там теперь — ихная война пошла.
— Битые-то придем в Запороги?..
— А они что, сроду битые не были? Им тоже попадало.
— Ларька!.. — с грустью и изумлением воскликнул атаман. — Послухал бы ты счас со стороны себя: бесстыдник! Братов наших, товарищей верных в землю поклали, а сами наутек? Эх, есаул… Плачет по тебе моя пуля за такой совет, но… не судья я вам больше. Скажу только, как нам теперь быть: разделим с братами нашими ихную участь. А еслив у тебя эта твоя поганая жилка раньше времени затрепыхалась, — отваливай.
Теперь молчал Ларька.
— Что молчишь?
— Нечего сказать, вот и молчу. Это как же ты мне советуешь отвалить-то — ночью? Тайком?
— Ты видишь, как отваливают. Тайком.
— До такого я пока не дошел.
— А не дошел, не советуй всякую дурость.
Некоторое время ехали молча.
Отдохнувшие кони сами собой перешли в рысь. Казаки отпустили их. День был нежаркий. Степь, еще не спаленная огневым солнцем, нежилась, зеленая, в ласковых лучах; кони всласть распинали ее сильными ногами.
— Знаешь, чего хочу? — спросил Степан после долгого молчания.
Ларька, оскорбленный и пристыженный, хотел уклониться от разговора. Буркнул:
— Знаю.
— Нет, не знаешь. Хочу спокоя. Упасть бы в траву… и глядеть в небо. Всю жизнь, как дурак, хочу полежать в траве, цельный день, без всякой заботы… Скрывал только… Но ни разу так и не полежал.
Ларька удивленно посмотрел на Степана. Не думал он, что неукротимый атаман, способный доводить в походах себя и других до исступления… больше всего на свете хотел бы лежать на травке и смотреть в небо. Он не поверил Степану. Он переиначил желанный покой этот на свой лад:
— Скоро будет нам спокой. Только опасаюсь, что головы наши… будут в сторонке от нас. Одни только головушки и будут смотреть в небо. А? — Ларька невесело засмеялся.
Степан улыбнулся тоже.
— Воронье… — сказал он непонятно.
— А?
— Воронье, мол… глаза выклюют — не посмотришь. Нечем смотреть-то будет.
На этом перегоне их догнал верховой.
— За вами не угоняисся. То там, сказывают, видали, то тут…
— Говори дело! — нетерпеливо велел Степан.
Казак ненароком зыркнул глазами на войско атамана, до смешного малое… Разные ходили слухи: то говорили, со Стенькой много, то — мало. Теперь видно: плохо дело атамана, хуже не бывает. И казак не сумел скрыть своего изумления; на его усатом лице промелькнуло что-то вроде ухмылки.
— Ты что? — спросил Ларька, обеспокоенный запинкой казака и его пытливым взглядом. Он и усмешку казака не проглядел.
— Корней в Кагальник нагрянул. — Казак спокойно посмотрел в глаза Степану.
Степан, Ларька, сотники молча ждали, что еще скажет гонец. Казака этого никто не знал.
— Ну? — не выдержал Степан. — С войском?
— С войском.
— Сколь? Да рожай ты!.. — заругался Степан. — Тянуть, что ль, из тебя?
— Сот семь, можа, восемь… Сказывает, грамоту тебе от царя привез.
— Какую грамоту?
— Больше молчит. Велел только сказать: милостивая грамота.
Степан долго не думал:
— В Кагальник!
— Степан… я не поеду, — заявил Ларька.
— Как так? — Степан крутнулся в седле, вперился глазами в есаула — в лицо его, в переносицу. — Как ты сказал?
— Подвох это. Какая милостивая грамота! Ты что?
Степан качнул
